— Если ты не справляешься, у нас достаточно денег. — Ты возвышался над диваном, держа на руках сына как олицетворение патриархальной преданности семье на советских плакатах. — Мы можем нанять няню.

— О, совсем забыла тебе сказать, — пробормотала я. — Я провела телефонную конференцию с офисом. Мы исследуем спрос на издание НОК по Африке. Думаю, это перспективно.

Ты наклонился и жарко заговорил прямо мне на ухо:

— Я не имел в виду, что кто-то другой будет воспитывать нашего сына, пока ты будешь охотиться за питонами в Бельгийском Конго.

— В Заире.

— Ева, мы оба должны воспитывать сына.

— Тогда почему ты всегда на его стороне?

— Ему всего семь недель! Он слишком мал для своей стороны!

Я кое-как встала. Ты мог бы назвать меня слезливой, но мои глаза увлажнились сами собой. Я потащилась в ванную комнату не столько за самим термометром, сколько для того, чтобы подчеркнуть: ты не потрудился принести его мне. Когда я вернулась с термометром во рту, мне показалось или ты действительно закатил глаза?

Я изучила ртутный столбик под лампой.

— Посмотри. У меня все расплывается.

Ты рассеянно поднес термометр к свету.

— Ева, ты все подстроила. Ты держала его на лампочке или что-то в этом роде. — Ты стряхнул термометр, сунул кончик мне в рот и отправился менять Кевину памперс.

Я прошаркала к пеленальному столику и предъявила улику. Ты проверил показания и мрачно уставился на меня.

— Ева, это не смешно.

— О чем ты? — На этот раз я не смогла сдержать слезы.

— Нагревание термометра — дурацкая шутка.

—Яне нагреваю термометр. Я просто сунула кончик под язык...

— Вздор, Ева, здесь 40 градусов.

— Ох.

Ты посмотрел на меня. Ты посмотрел на Кевина, впервые разрываясь между обязательствами передо мной и сыном, затем поспешно схватил его со столика и с такой непривычной небрежностью положил в кроватку, что он забыл о своем строгом расписании спектаклей и разразился дневным я-ненавижу-весь- мир визгом.

— Прости! — Ты оторвал меня от пола и отнес на диван. — Ты действительно больна. Мы позвоним Райнстайн, отвезем тебя в больницу...

Я задремывала, все расплывалось, но я четко помню, как подумала, чего мне все это стоило... И получила бы я холодное полотенце на лоб, три таблетки аспирина, стакан холодной воды и звонок доктору Райнстайн, если бы термометр показал только 38,3 градуса.

Ева

Дорогой Франклин,

Я немного взволнованна. Только что мне позвонили, а я понятия не имею, как этот Джек Марлин достал мой номер, не внесенный в телефонную книгу. Марлин представился документалистом с Эн-би-си. На мой взгляд, шутовское рабочее название его проекта — «Внеклассная работа» — вполне аутентично, и по меньшей мере он быстро дистанцировался от «Страданий в Гладстон-Хай», кошмарного шоу телекомпании, где, как информировал меня Джайлз, в основном показывают в прямом эфире рыдания и поминальные службы. И все же я спросила Марлина, почему он решил, что я захочу принять участие в очередной сенсационной аутопсии того дня, когда, насколько я понимаю, закончилась моя жизнь. А он ответил, что, может, я хотела бы изложить «свою версию этой истории».

— И что же это за версия? — Я живо вспомнила наш разговор над семинедельным Кевином.

— Например, не был ли ваш сын жертвой сексуального насилия? — подсказал Марлин.

— Жертвой?Мы говорим об одном и том же мальчике?

— Как насчет прозака? — Сочувствие, слышавшееся во вкрадчивом голосе, вряд ли было искренним. — Это была его защита на процессе, и довольно хорошо доказанная.

— Идея его адвоката, — еле слышно отозвалась я.

— Хотя бы в общих чертах... может, вы думаете, что Кевина неправильно поняли?

Прости, Франклин, я знаю, что должна была повесить трубку, но у меня так мало общения вне офиса... Чтомне было ответить? Нечто вроде «Боюсь, я слишком хорошо понимаю своего сына». И я сказала: «Если уж на то пошло, то Кевин наверняка один из наиболее понимаемых юношей в этой стране. Действия говорят громче слов, не так ли? Мне кажется, он изложил свое личное мировоззрение лучше большинства, и думаю, вам следует интервьюировать детей, которые гораздо хуже умеют самовыражаться».

— Что, по-вашему, он пытался сказать? — спросил Марлин, возбужденный предвкушением заполучить живого представителя той отстраненной родительской элиты, которая почему-то не жаждет своих пятнадцати минут телевизионной славы.

Разговор наверняка записывался, и мне приходилось следить за своей речью, но я выпалила:

— Каким бы ни было его послание,мистер Марлин, оно, без сомнения, было неприятным. Зачем, черт возьми, вы пытаетесь обеспечить ему еще одну аудиторию?