Я потянула тебя по тропинке вниз к парапету.

— Перевернуть страницу — отличная идея.

— Не понимаю.

— Я хочу сказать, что мы счастливы. А по-твоему?

— Конечно, — осторожно согласился ты. — Я так думаю.

Ты не считал, что наше счастье нуждается в тщательном исследовании. Счастье легко спугнуть, как капризную птицу. Она улетит, как только один из нас выкрикнет: «Взгляни на этого прекрасного лебедя!»

— Ну, может, мы слишком счастливы.

— Да, я как раз об этом и хотел поговорить с тобой. Хочется, чтобы ты сделала меня немного несчастнее.

— Прекрати. Я говорю о любви, как в сказках: «И жили они долго и счастливо, и умерли в один день».

— Сделай одолжение: говори со мной проще.

О, ты точно знал, что я имела в виду. Счастье не скучно. Просто это не очень интересная история. И когда мы стареем, одним из наших главных развлечений становится пересказ — не только себе, но и другим - нашей собственной истории. Я должна была понять; я улетала из своей истории каждый день, и это превращало меня в преданное заблудившееся животное. Соответственно, я отличаюсь от себя в юности только одним: теперь я считаю тех, кому нечего или почти нечего рассказать себе, страшно счастливыми.

Сияло ласковое апрельское солнце. Мы замедлили шаг у теннисных кортов полюбоваться мячом, от мощного удара вылетевшим в дыру в зеленой сетке.

— Все кажется таким упорядоченным, — пожаловалась я. — «На одном крыле» сбавляет темп, и поэтому единственное, что может случитьсясо мной в профессиональном смысле, — это банкротство компании. Я всегда умела зарабатывать деньги, но по сути своей я старьевщица, Франклин, и я не знаю, что с ними делать. Деньги надоедают мне и начинают менять мой образ жизни на совершенно мне не подходящий. У многих людей нет ребенка, потому что они не могут себе его позволить. Для меня было бы облегчением найти объект денежных трат.

— А я не объект?

— Ты хочешь слишком мало.

— Как насчет новой прыгалки?

— Десять баксов.

— Ну, — уступил ты, — по меньшей мере ребенок ответит на главный вопрос.

Я тоже умела проявлять упрямство.

— Какой главный вопрос?

— Знаешь, — сказал ты снисходительно, с манерной медлительностью конферансье, — старая э - э -экзистенциальная дилемма.

Я не стала уточнять почему, но твой главный вопрос меня не тронул. Я предпочла перевернуть страницупо-своему.

— Я всегда могла бы удрать в новую страну...

— А таковые еще остались? Ты перебираешь страны, как большинство людей перебирает носки.

—Россия, — заметила я. — Но я не собираюсь разорять «Аэрофлот» своей страховкой. В последнее время... мне все кажется почти одинаковым. Во всех странах разная еда, но это все равно еда.Ты понимаешь, о чем я?

— Как ты это называешь? Точно! Чушь собачья!

Видишь ли, у тебя тогда была привычка притворяться, будто ты понятия не имеешь, о чем я говорю, если я заводила речь о чем-то сложном или утонченном. Позже эта стратегия игры в дурачка, начавшаяся как ласковое поддразнивание, деформировалась в более мрачную неспособность ухватить смысл моих слов, и не потому, что они были трудны для понимания, а потому, что слишком ясны, а тебе так не нравилось.

Тогда позволь мне пояснить: во всех странах разный климат, но в них все равно есть какой-то климат, какая-то архитектура, склонность рыгать за обеденным столом, где-то допустимая, а где-то грубое нарушение этикета. В результате я стала меньше уделять внимания, например, вопросу, следует ли в Марокко оставлять босоножки у порога, чем константе: в любой стране существуют обычаи, касающиеся обуви. Путешествия вроде бы требуют множества хлопот: проверка багажа, акклиматизация — остается лишь придерживаться привычного спектра погода— обувь, и сам спектр уже кажется некоей константой, безжалостно приземляющей меня в одно и то же место. Тем не менее, хоть я иногда поругивала глобализацию — теперь я могла купить твои любимые темно-коричневые спортивные ботинки из «Банановой республики» в Бангкоке, — мир в моей голове, мои мысли, мои чувства, мои слова — все это действительно стало однообразным. Единственным настоящим путешествием для меня стало бы путешествие в другую жизнь, а не в другой аэропорт.

Тогда в парке я коротко выразила свою мысль:

— Материнство — чужая страна.

В те редкие моменты, когда мне казалось, что я действительно хочу это сделать,ты начинал нервничать.

— Ты вполне довольна своими успехами, но я не испытываю оргазма самореализации от поисков территорий для рекламных клиентов с Мэдисон-авеню.

Я остановилась, оперлась спиной о теплые деревянные перила, ограждающие Гудзон, и повернулась к тебе лицом:

— Хорошо. Тогда что должно случиться? С тобой, с профессией? Чего мы ждем и на что надеемся?

Ты покачал головой, внимательно всмотрелся в мое лицо. Казалось, ты понял, что я не пытаюсь оспорить твои достижения или важность твоей работы. Дело было в чем-то другом.

— Я мог бы проводить разведку для художественных фильмов.

— Но ведь ты всегда говорил, что это та же самая работа: ты находишь полотно, а рисует на нем кто-то другой. И за рекламу лучше платят.

— Когда женат на миссис Денежный Мешок, это не имеет значения.

— Для тебя имеет.

Твоя терпимость к тому, что я зарабатываю намного больше тебя, имела свои пределы.