— Знаешь, ты, похоже, немного расплылась в талии, — наконец заметил ты декабрьским вечером. — Может, будем есть поменьше картошки, а? Я сам сбросил бы пару фунтов.

— Ммм, — промычала я, сунув кулак в рот, чтобы не рассмеяться. — Я не возражаю против чуточки лишнего веса. Особенно если его распределить.

— Господи, что это, зрелость?Обычно, если я говорю, что ты набрала унцию, ты сходишь с ума!

Ты почистил зубы и лег в постель. Ты подобрался к разгадке тайны, но лишь побарабанил одной рукой по одеялу, а другую положил на мою набухшую грудь и пробормотал:

— Может, ты и права. Немного больше Евы очень сексуально. — Уронив книгу на пол, ты повернулся ко мне и вопросительно приподнял бровь. — Ты в настроении?

— Ммм, — снова промычала я, соглашаясь.

— И соски набухли, — заметил ты, водя по ним носом. — Скоро менструация? Похоже на задержку.

Твоя голова замерла между моими грудями. Ты отпрянул и посмотрел мне в глаза так серьезно, как, пожалуй, никогда не смотрел. И побледнел.

Мое сердце упало. Я поняла, что ситуация гораздо хуже, чем я предполагала.

— И когда ты планировала сказать мне? — холодно спросил ты.

— Скоро. На самом деле еще несколько недель назад. Просто никак не могла выбрать подходящий момент.

— Понятно почему. Ты надеялась преподнести это как случайность?

— Нет, это не было случайностью.

— Мне казалось, что мы все обсудили.

— Обсуждения как раз и не было. Ты разразился тирадой. Ты не пожелал меня выслушать.

— И ты пошла напролом... решила поставить меня перед фактом... просто... взяла за горло. Как будто я тут ни при чем.

— Ты тут при всем. Но я была права, а ты ошибался.

Я не дрогнула. Как ты когда-то сказал, нас было двое, а ты — один.

— Это самый дерзкий... самый бесцеремонный из всех твоих поступков.

— Да, наверное.

— Теперь, когда мое мнение больше не имеет значения,не хочешь ли объясниться? Я слушаю.

Не похоже, что ты готов был слушать.

— Я должна кое-что выяснить.

— И что же? Как далеко можно меня загнать, чтобы я дал сдачи?

— О... — Я решила не извиняться за выбранное слово. — О моей душе.

— В твоей вселенной есть кто-нибудь кроме тебя?

Я склонила голову.

— Хотелось бы.

— А как же Кевин?

— Что Кевин?

— Ему будет тяжело.

— Я где-то читала, что у других детей бывают братья и сестры.

— Ева, не мошенничай. Он привык к безраздельному вниманию.

— Еще один способ сказать, что он избалован. Или стал бы избалованным. Это, вероятно, самое лучшее, что может с ним случиться.

— Почему-то мне кажется, что он так не думает.

Я помолчала. Уже минут пять мы говорили только о нашем сыне.

— Может, это будет полезно и тебе. Нам.

— Только эмоциональные тетушки думают, что новый ребенок может сцементировать непрочный брак. Глупее не придумаешь!

— У нас непрочный брак?

— Ты только что пошатнула его, — выпалил ты и отвернулся от меня.

Я выключила свет, скользнула на подушку. Мы не касались друг друга. Я начала плакать, а когда ты обнял меня, заплакала еще сильней.

— Эй, неужели ты думаешь?.. Ты ждала так долго, чтобы было слишком поздно для?.. Ты действительно думала, что я попрошу тебя это сделать? С нашим собственным ребенком?

Я шмыгнула носом.

— Конечно нет.

Однако, когда я успокоилась, ты посуровел.

— Послушай, я привыкну, потому что мне деваться некуда. Но, Ева, тебе сорок пять. Обещай, что ты сделаешь тот тест.

«Тот тест» имел смысл, только если мы собирались исключить неблагоприятный вариант. С нашим собственным ребенком.Неудивительно, что я тянула так долго, как только могла.

Я не сделала тест. О, я сказала тебе, что сделала. Найденный мною новый гинеколог, очаровательная женщина, предложила его сделать, но, не в пример доктору Райнстайн, она не считала всех беременных женщин общественной собственностью и не стала настаивать. Правда, она выразила надежду, что я готова любить и воспитывать, кто бы, то есть что бы ни родилось. Я сказала, что не вижу романтики в воспитании ребенка-инвалида, однако очень серьезно выбираю, что и кого любить. Поэтому я хочу довериться. Впервые слепо поверить — я не сказала в жизньили в судьбуили в Бога— в себя.

Мы ни разу не усомнились в том, что наш второй ребенок — мой. Поэтому ты не демонстрировал ни капельки той собственнической властности, которой терроризировал мою беременность с Кевином. Я сама таскала покупки. Ты не хмурился, когда я выпивала бокал красного вина, а я позволяла себе вино в маленьких, разумных количествах. Я ужесточила свои тренировки, включая бег, гимнастику и даже немного сквоша. Мы не обсуждали это, но явно прекрасно понимали друг друга. Все, что происходило с сидящим во мне комком, было моим личным делом. И мне это нравилось.