Он проиллюстрировал свои слова, растворив в азотной кислоте мраморную крошку. Я смотрел, завороженный. Но он продолжал:

— Все может измениться. Даже золото.

Он налил в тонкий стакан чуть-чуть азотной кислоты, потом взял другой сосуд с бесцветной жидкостью и добавил к азотной кислоте немного его содержимого. Помешал смесь стеклянной палочкой и аккуратно подогрел. Над стаканом поднялся коричневатый парок.

— Соляная кислота и азотная кислота. По отдельности слабоваты, но вместе справятся.

На скамье лежали карманные часы с золотой цепочкой. Я знал, что их давным-давно подарила деду бабушка. Он отстегнул цепочку от часов, затем, наклонившись вперед, поднес ее к стакану двумя пальцами. Цепочка качалась в воздухе. Он посмотрел на меня, словно ожидая, что я подам ему какой-то знак. Потом отодвинул цепочку от своей смеси.

— Может, поверишь на слово, а?

Он взял часы и снова пристегнул к ним цепочку.

— Моя старая профессия — делать позолоченные вещи. Мы брали настоящее золото и изменяли его. Потом брали что-то другое, совсем не золотое, и покрывали его этим измененным золотом, чтобы казалось, будто вся вещь целиком золотая, — но это было не так.

Он горько улыбнулся.

— И что же будет дальше?

— Ты о чем, деда?

— Люди ведь тоже меняются, правда?

Он подошел ко мне поближе. Мне едва исполнилось десять. Я молча посмотрел на него.

— Правда?

Он пристально поглядел мне в глаза — так же, как когда-то давно, после бабушкиной смерти.

— Они меняются. Но химические элементы остаются неизменными. Знаешь, что такое элемент? Золото, например. Оно переходит из одной формы в другую, но мы не можем ни создать золото, ни потерять его — даже самую капельку.

Потом у меня появилось странное чувство. Мне почудилось, что лицо деда передо мной — это поперечный скол какого-то длинного каменного бруса, из которого, в других местах, можно вырезать и материно лицо, и мое. Я подумал: все лица такие. У меня возникло внезапное головокружительное ощущение бесконечности всего в этом мире. Мне захотелось услышать что-нибудь простое, определенное.

— Что это такое, деда?

— Соляная кислота.

— А это?

— Железный купорос.

— А это? — Я указал на другую, неподписанную бутыль с прозрачной жидкостью, стоявшую у края стола и соединенную с каким-то сложным прибором.

— Лавровишневая вода. Синильная кислота. — Он улыбнулся. — Не для питья.

Вся та осень выдалась необычно холодной. По вечерам подмораживало, ветер шелестел листьями. Возвращаясь от деда с подносом (теперь я всегда забирал его после ужина), я видел в гостиной, через открытую дверь на кухню, мать и Ральфа. У них вошло в привычку пить много спиртного, которое приносил Ральф, — вначале мать притворялась, что не одобряет все это виски и водку. От выпитого мать становилась вялой, грузной и податливой, и это позволяло Ральфу забирать над ней все большую власть. Они вместе валились на диван. Однажды вечером я увидел, как Ральф, пошатываясь, притянул мать к себе и облапил, так что она почти потерялась в его объятиях; через плечо Ральфа мать заметила, что я смотрю на них из сада. Она казалась пойманной в ловушку, беспомощной.

И именно в тот вечер я дождался своего часа — когда пришел забирать у деда поднос. Войдя в сарай, я увидел, что дед спит в кресле, а ужин, почти нетронутый, стоит на подносе у его ног. Во сне — с взъерошенными волосами, открытым ртом — он походил на какое-то обессилевшее в неволе животное, которое даже потеряло охоту к еде. Я захватил с собой из кухни бутылочку для специй. Взяв стеклянную колбу с ярлыком "HNO3", я аккуратно отлил оттуда немного жидкости в свою бутылочку. Потом взял остатки дедова ужина, поставил бутылочку между тарелок и понес все это в дом.

Я решил, что за завтраком плесну Ральфу в лицо кислотой. Я не хотел убивать его.

Это было бы бессмысленно, потому что смерть — вещь обманчивая. Я собирался только изуродовать ему лицо, чтобы мать потеряла к нему интерес. Я взял бутылочку для специй к себе в комнату и спрятал ее в тумбочке у кровати. Утром я переложу ее в карман штанов. Дождусь удобного момента. Отвинчу под столом крышку. И когда Ральф проглотит свою яичницу с поджаренным хлебом…

Я думал, что не смогу заснуть. Из окна спальни мне были видны темный прямоугольник сада и лоскут света, падающего из окошка дедова сарая. Я часто не засыпал до тех пор, пока этот лоскут не исчезнет, — это означало, что сейчас дед прошаркает к дому и проскользнет в него с заднего хода, как бездомная кошка.

Но в ту ночь я, должно быть, уснул, потому что не видел, как дед потушил свет, и не слышал его шагов на садовой тропинке.

В эту ночь ко мне в спальню пришел отец. Я знал, что это он. Его волосы и одежда были мокрыми, на губах запеклась соль; с плеч его свисали водоросли. Он подошел и стал у моей кровати. Там, где он ступал, остались лужицы, медленно растекающиеся по ковру. Он долго смотрел на меня. Потом сказал: "Это она виновата. Она сделала в дне катера дырку, маленькую, чтобы не было заметно и чтобы он утонул — чтобы вы с дедом увидели, как он тонет. И катер утонул, как мой самолет. — Он повел рукой у своей мокрой насквозь одежды и запекшихся губ. — Ты мне не веришь? — Он протянул ко мне руку, но я боялся взять ее. — Ты мне не веришь? Не веришь?" И, повторяя это, он начал медленно отступать к двери, точно что-то тянуло его, и лужицы у его ног мгновенно высыхали. И только когда он исчез, я смог заговорить и сказал: "Да. Я тебе верю. Я докажу это".