Майлз сделал большой глоток вина, и Эйприл решила, что ей нравится, как его лицо горит от волнения. И еще ей нравился голос. Не хотелось прерывать его речь. С тем же успехом он мог зачитывать ей инструкцию к какому-нибудь моющему средству. Она готова слушать его всю ночь.

— Однако Хессен опередил свое время. Он, по сути, создал новый визуальный язык, окунулся в антиэстетизм, философию и радикальную политику. За пределами вортицизма, футуризма, кубизма, сюрреализма он творил один, с самых юных лет следуя своей собственной созидательной концепции. Его можно даже назвать оккультным философом, неверно понятым современниками и полностью игнорируемым последующими поколениями, бичом среднего класса Англии и ее благополучной богемы. Этот художник считал искусство культом чего-то сверхъестественного, средством к обретению этого сверхъестественного. Но что самое поразительное — до меня никто о нем не писал!

Из-за упоминания о сверхъестественном Эйприл вдруг почувствовала себя неуютно. У нее резко испортилось настроение.

— Вы не думаете…

— Что именно?

— Что он обладал некой силой или способностями?

— Силой?

— Я понимаю, это звучит глупо, однако на мою двоюродную бабушку он наводил настоящую жуть.

— Ну, он участвовал в оккультных обрядах. Вероятно, в самых сложных ритуалах призывания его наставлял Кроули, «Великая Бестия шесть-шесть-шесть». Кто знает, что там могло пригрезиться впечатлительному Феликсу.

— Но вдруг не все ему просто пригрезилось?

Майлз засмеялся и разломил рогалик.

— Вы снова наступили мне на больную мозоль.

— Так я и думала.

Глупый вопрос, и, задав его, Эйприл сейчас же пожалела об этом. Вокруг нее, в ярко освещенном современном ресторане, люди едят и разговаривают. За окном проезжают такси, публика толпится перед входом в оперный театр. Это мир сотовых телефонов и кредитных карт, никаких призраков. Может, у нее начал заходить ум за разум из-за того, что она слишком увлеклась безумием Хессена и Лилиан?

— Но мистицизм, разумеется, не настолько важен для Хессена, как уверены критики, — проговорил Майлз. — На самом деле, когда я готовил книгу, все развернутые ответы, какие удалось получить от художественных критиков и кураторов, лично знавших Хессена, сводились к одному: все они считали его творчество абсурдным и незначительным по сравнению с работами некоторых его современников.

— Мне кажется, можно поверить во что угодно, если сосредоточиться на какой-то мысли, — негромко заметила Эйприл.

Майлз не слышал ее, он внимательно вглядывался в содержимое своего бокала, в бархатистые бордовые глубины. Эйприл сделала глоток вина и спросила:

— Вы правда верите, что у него были живописные полотна?

— Не сомневаюсь, что он работал в цвете. Но подозреваю, что он все уничтожил, когда подошел вплотную к осуществлению задуманного, своего грандиозного замысла. Он был строг к себе, возлагал на себя несбыточные надежды. Либо так, либо его подкосило тюремное заключение.

— Меня волнует этот вопрос. Точнее, были ли у него картины и видели ли эти картины люди. Такие, как моя двоюродная бабушка и ее муж.

— Думаете, где-то стоят пыльные ящики, набитые его полотнами? Некоторые предполагают, что его живопись была гораздо радикальнее произведений любых других модернистов и прочих современных ему художников. Все это прекрасно. Но только где это все?

— Да вы глумитесь над критиками! — Эйприл нравилось это словечко, которое она впервые услышала уже здесь, в Англии.

— Нет, нисколько. Я просто выражаю свое собственное разочарование тем, что ничего не отыскал. А можете поверить — я искал как следует. Я побывал в поместье у его дальних родственников, потомков всех, кто когда-либо упоминал о нем, не говоря уже о семье того коллекционера, который скупил рисунки Хессена еще до его тюремного заключения. Хессен легко расстался с ними, сослужившими свою службу. Однако же я не нашел ни одной убедительной зацепки, ни одного надежного следа, который мог бы привести меня к картинам.

— А время после войны? Вы узнали что-нибудь о его жизни тогда?

— Он почти не выходил из квартиры, превратился в затворника. У него всегда было очень мало приятелей, и большинство из них испарились еще до начала сороковых. И никаких свидетельств, что он возобновлял старые знакомства после выхода из Брикстонской тюрьмы, нет. Так что, даже если он и писал что-то, кто бы это увидел? Я однажды задумался: не мог ли он оставить кому-нибудь картины перед исчезновением, хотя бы передать частному коллекционеру? Но пока этот коллекционер или его потомки не заявят о себе, картин не существует. Это трагедия. Я искренне верю, что Хессен был в каком-то шаге от создания чего-то грандиозного, однако по какой-то причине либо так и не начал, либо уничтожил творение. Мне кажется, последнее — наиболее вероятный для него исход, ведь, несмотря на всю целеустремленность и несгибаемость, он обладал крайне неустойчивой психикой.

— Как бы то ни было, вопрос остается.

— Да, у меня тоже.

— И мне все равно хотелось бы показать вам дневники моей двоюродной бабушки. Просто узнать, что вы об этом думаете. Наверное, вы лучше меня сообразите, что с ними делать.

Майлз улыбнулся.

— Эйприл, я был бы счастлив. Прошу прощения, подозреваю, я ужасно занудный.

— Вовсе нет. Хотя, честно говоря, я уже сыта Хессеном по горло. Ведь предполагалось, что речь пойдет не о нем, а обо мне и Лилиан. Я надеялась разузнать что-нибудь о бабушке через него. Я собираюсь пойти на заседание этих «Друзей Феликса Хессена». Есть еще несколько человек в Баррингтон-хаус, с которыми мне хотелось бы поговорить и потом забыть о Хессене. Навсегда. Чтобы не кончить так, как Лилиан.