– Что ты предлагаешь? – спрашивает она наконец.

– Может, нам надо приглашать иногда других присоединяться к нам?

– Но меня устраивает то, что есть сейчас.

– Меня тоже, – поспешно говорит он. – Но мы должны думать о пентаде. Чем дальше мы уходим в Пустыню, тем опаснее становится. Пентада, в которой участники друг другу не доверяют и не могут работать вместе, имеет больше шансов погибнуть.

– Ты сгущаешь краски. Пока что мы вполне можем доверять друг другу.

– Потому-то и надо действовать сейчас, пока не стало хуже.

Моряна пожимает плечами:

– Делай как хочешь. У нас всегда было такое правило.

Она поворачивается на бок, устраивается поудобнее и закрывает глаза.

Ему явно дали понять, что он свободен. Такая повелительная манера общения его бесит и – приходится признать – покоряет.

– Потом поговорим, ладно?

– У меня на потом намечено другое, – отвечает она, не шевелясь и не открывая глаз.

– Отдача крови. – Этот ритуал они выполняют вместе, когда только возможно; и этой ночью, поскольку ему выпала вторая смена, а Моряна спасительным броском выиграла выходную ночь, они договорились отложить до его возвращения. – Я не забыл.

– Вот и хорошо.

Томно вытянув руку, будто уже держа над его телом стебель нож-травы, она прикосновением гасит люмен, погружая внутренность палатки в темноту.

Чеглок головой вперед выползает из палатки и встает на ноги в холодном ночном воздухе. Полярис глядит на него сурово, уперев руки в мальчишески узкие бедра. В щедром потоке света луны, желтой и пухлой, как лимон, люмен не нужен – во всяком случае, для острых глаз эйра. Полярис, у которой глаза не лучше, чем у нормала, держит в кулаке растаявший люмен.

– Не надо, – говорит Чеглок прежде, чем она успевает сказать хоть слово. – Извини, я не должен был тебя толкать. Но и тебе не следовало говорить то, что ты сказала.

– Твое счастье, что закон запрещает тельпам использовать псионическую силу против других мьютов без их согласия, – отвечает Полярис и тут же добавляет многозначительно: – кроме как в целях самообороны.

– Я же извинился.

Забавно, думает он уже не в первый раз, сколько эмоций может отразить одно маленькое личико в форме сердца. И все они направлены против него. И среди них – ни одной дружеской.

Он проходит мимо, к мерцающим уголькам костра. Что бы она ему ни сказала, Моряне этого слышать не надо.

Полярис пристраивается рядом.

– Нет, я просто не понимаю. Что она в тебе нашла?

– А это уже не твое дело, Пол.

По правде сказать, он и сам этого не понимает. Моряна подошла к нему утром после первой ночи в Пустыне, когда все пятеро спали вместе, как диктовал обычай, и удивила его признанием, что он ей доставил больше удовольствия, чем все остальные вместе взятые. Она предложила ему соединять палатки регулярно. Это предполагало отношения предпочтения, а не исключительности, но так не получилось. Отсюда и разлад.

– «Что касается одного, касается всех», – цитирует тем временем Полярис «Книгу Шанса».

Этот пассаж, мрачно думает Чеглок, вызвал больше безобразий, чем вся остальная книга.

Дойдя до костра, он садится на корточки, чтобы подкинуть хвороста в огонь, потом призывает ветерок раздуть угли. В лагере тихо, слышно только потрескивание огня да иногда лающий призыв ночной цапли, промышляющей лягушек вдоль берегов близкого ручья. Ярдах в десяти с лишним от костра, словно выполненная в масштабе модель Фезерстонских гор, высятся пустые холмы покинутой колонии термантов – прожорливых насекомых, либо давно ушедших в поисках нового дома, который можно захватить, либо обративших свои аппетиты внутрь и истребивших самих себя. Когда их не стало, вернулась трава и прочая растительность: почва здесь богатая, ее поит пробегающий неподалеку ручей, вьющийся с востока на запад по дну ложбины в тридцати ярдах за холмами. Густые заросли высокой нож-травы растут вдоль дальнего берега ручья, и рощицы бродячих дубов пустили там корни. Есть еще несколько тотемных деревьев, жуткое сочетание человека с растением: у этих стволики еще незрелые, коричневые; ветки – как ручки и ножки голодающих детей, плоды размером и мягкостью в точности как головка новорожденных, черты лица едва различимы, неясные пятна и неглубокие зазубрины вдавлены в мясистую поверхность, будто какой-то скульптор работал с незнакомым материалом. Потом, когда плоды созреют, из узлов и прорех с тупостью пасущейся скотины уставятся человеческие глаза, а беззубые и безъязыкие рты будут неприятно менять выражение, как в калейдоскопе: хитрая самодовольная усмешка, гримаса отвращения, безмолвный вой ужаса или радости. Но на холмах термантов – из них самые высокие фута на два выше Чеглока – не растет ничего. Они болезненным фоном смотрятся в лунном свете, как будто самим им место на луне, а не здесь.

– Ты думаешь, она к тебе неровно дышит, Чег? – Полярис присаживается рядом с ним. – Для всех руслов потрахаться – это просто потребность плоти, как поесть, поспать и просраться. Чувства в отличие от ощущений в их уравнениях не учитываются.

– Ага… – Он берет тонкую веточку, отламывает от нее по кусочку и скармливает пламени, представляя себе, что это косточки какой-нибудь не в меру назойливой тельпицы. – Теперь ты еще и по руслам специалист?

– Ты не забывай, я выросла в Мутатис-Мутандис, среди мьютов всех рас. Я такое уже видала. Она тебя использует.

– А знаешь, что я думаю? – Он косится на нее; кожа у нее пылает оранжевым и красным в безвкусной пародии на хроматическую игру руслов. – Я думаю; ты хочешь, чтобы она использовала тебя.

Она вздыхает:

– Не буду спорить, я не отказалась бы регулярно объединять с ней палатки. О Шанс, она же русла! Кто б не захотел? Но я тревожусь, Чег.

Он подбрасывает в костер последнюю, палочку и встает, отряхивая ладони.

– Похоже, что ты скорее ревнуешь. Вы все ревнуете, вы все хотели бы ее для себя.