– Тогда иди, а не то…

Забавно, думает он. Те самые слова, которыми она вчера его затащила в воду. Когда-то, когда родители еще были вместе, близнецы чем-то дико разозлили Билла (чем – все давно уже забыли), убежали от его гнева в свою спальню (у них тогда еще была общая спальня) и заперли дверь. Он дергал ручку и стучал в дверь, а они забились под кровать Джека, цепляясь друг за друга и дрожа.

– Открывайте! – орал он, как воплощение Страшного Серого Волка. – Пустите, а не то…

Уточнений не требовалось: неясная угроза была куда ужаснее своей неясностью, и наконец они отперли дверь и встали перед ним, держась за руки, трусливые отступники своего дела, предатели доверия друг друга. Наказание, как и преступление, уже никто не помнил, но слова Билла застряли в памяти и стали призывом к оружию: напоминанием о нехватке стойкости, приказом больше такого не допустить. Одну руку Джека сжимает Джилли, другую он сам стискивает в кулак и позволяет сестре завести себя в воду. На этот раз, думает он, она хотя бы идет вместе с ним.

Они медленно заходят поглубже, ежась от прикосновений воды, поднимающихся по горячей потной коже, выше колен, выше пояса, пока голова не начинает кружиться от контраста. Джек жмурится на сверкание воды на солнце – словно рассыпанный мешок серебряных монет, и темнота под веками пульсирует цветными пятнами, как искаженное эхо зрения, пульсирует в ритме с подергиваниями в больной руке. Становится шумно: группа юнцов плещется и смеется неподалеку, громче слышны звуки ремонта, доплеровское глиссандо пролетающего рекламного самолета, пронзительные крики чаек, будто оплакивающие катастрофу, невосполнимую потерю. Ощутив намерение Джилли, Джек набирает в легкие воздух раньше, чем она ныряет, увлекая его за собой.

Он выныривает, отплевываясь, а рядом смеется Джилли. Джек смахивает с глаз воду, и ярко всплывает воспоминание, как он едва не утонул в бурных волнах, потеряв из виду безопасный берег и сестру; солнце сходит с неба, будто сорванное когтями волны. Он вспоминает, как швыряли его эти волны, словно кошачьи лапы мышонка, как он старался удержаться на плаву, как лезла в глотку вода с каждым вздохом. Как в конце алхимия усталости превратила руки и ноги в свинец, и он прекратил борьбу и опустился вниз, чтобы увидеть будто в растворенном свете погруженного солнца темные тени, тянущиеся к нему пальцами гигантской руки. И сейчас они еще к нему тянутся? И что сделают, если поймают?

Джилли сжимает пальцы.

– Ну, Джек! Спокойнее. Все путем.

– Может, мы это зря придумали.

Он тянет ее за руку, встревожено глядя мимо нее, выискивая какие-то нарушения гладкости воды: тень, скользящая под поверхностью, завихрение, как в старых фильмах о Годзилле, взлетающая вдруг стая чаек с криками и хлопаньем крыльев, уходящая от движения какой-то гигантской массы снизу.

– И что ты будешь делать? Всю оставшуюся жизнь шарахаться от океана?

– Так далеко я не загадываю. Отпусти руку!

Она не отпускает.

– Джек, посмотри на меня. Посмотри на меня, говорю!

Он смотрит. Выражение ее лица то же, что он запомнил с предыдущей ночи: свирепое и хищное. Только сейчас твердые самоцветы глаз смотрят на него, возбужденные, но холодные, пронизывая его лазером со всей силой ее сосредоточенной воли, как вчера, в реальности, которую никто другой не помнит, когда она подначила его влезть в штормовой прибой и смотрела, как он едет на самой большой в мире волне-убийце.

– Ты вдохни поглубже, ладно? И еще раз. Вот так. Смотри на меня, не отводи глаза! Теперь слушай. Ты не должен бояться океана из-за вчерашнего. Я тебе не позволю бояться. Представь себе, что ты бросил учиться ездить на велосипеде после первого падения.

– Я чуть не утонул.

– И что тебе, медаль за это дать?

– Боюсь, у меня рука сломана.

– Меня бы это на берегу не удержало. Я бы заставила все стать как было; как бы ни боялась, что бы у меня ни болело. Самое важное – не быть трусом.

От этого он негодует в душе, тем более что знает: это правда… хотя боится не воды, а того, что под ней. Но если он расскажет, Джилл не поймет. Она подумает, что он про что-то вроде «Челюстей». Он сам себе не может описать, чего боится – как же объяснить это ей? Но отрицать, что боится, тоже не может. Слишком их чувства друг на друга настроены, она ощущает его страх прямо сейчас, как он ощущает ее презрительное нетерпение, ее решительное намерение подавить этот страх в себе и из него тоже вычистить.

– А шла бы ты, – говорит он.

– Сам иди, – отвечает она и брызгается водой.

– Нет, ты!

Водяная потасовка идет уже какое-то время, когда Джек соображает, что Джилли действует обеими руками. А это несправедливо, потому что у него рука прижата к боку, как сломанное крыло. Но главное – она его отпустила. Он свободен идти к берегу, да вот – не идет. Он уже не боится… ну, хотя бы не так боится. Что, как доходит до него, и было все это время целью Джилли. Они перестают плескаться. Он тяжело дышит, и она тоже.