Грудь будто обжигает огнем. Он стонет скорее от досады, чем от боли, ловит ртом воздух, сердце зловеще содрогается, свежая кровь течет по животу. Исход этой неравной схватки уже ясен: она будет длиться, пока он не свалится от потери крови у себя или потери терпения у Мицара. В отчаянии Чеглок пытается найти свою силу, но ее нет. А тем временем святой Христофор снова прерывает атаку и стоит, глядя на Чеглока, как художник на холст, определяя, куда положить кистью следующий мазок. На изувеченном лице Мицара под повязкой – такое первобытное ликование, что Чеглок с трудом заставляет себя не отвлекаться на него.

Рискнув глянуть себе на грудь, он поражается, увидев контур Сутуры Шестой, «Вслед кувырком»: лемниската вырезана у него на коже с точностью нож-травы. Вдруг все раны, полученные от Мицара, складываются в него в мозгу в картину, и он понимает, что тельп руками святого Христофора вырезает на нем сутуры «Книги Шанса» в порядке возрастания. Такой потрясающей демонстрации искусства фехтовальщика Чеглок не то что не видел, не то что о таком не слышал, но даже представить себе не мог – и не в силах сдерживать восхищение, хотя это искусство и направлено против него.

Снова глянув на Мицара, он понимает: тельп знает, что он знает. Но будет ли и дальше продолжаться эта последовательность? Мицар дал Чеглоку время узнать разворачивающуюся систему, чтобы поиздеваться над его беспомощностью, невозможностью предотвратить изображение следующей сутуры из серии, «Спиральная галактика»? Или эта последовательность – всего лишь новый слой обмана, ложный след, проложенный с хитростью и искусством, только чтобы сойти с него теперь, когда Чеглок на него напал? Не прочесть ответа на изрезанном лице Мицара, на красивом лице нормала. Ответ придет с кончика рапиры в твердой руке святого Христофора.

Чеглок знает – ему не пробить усиленной защиты нормала и не обезоружить его. И все же, быть может – всего лишь быть может – он видит способ выиграть бой. Это рискованно, отчаянно… Но зато в этом есть преимущество внезапности, и он не думает, что Мицар прямо сейчас уже готов его убить; он как кот, еще не наигравшийся с добычей. Как бы там ни было, решает Чеглок, быстрая смерть лучше долгой и мучительной. Лучше метнуть кости самому и проиграть быстро, чем ждать, пока твоя судьба решится чьим-то чужим броском костей, когда каприз Шанса может обернуться против тебя еще круче. Сделает он свой спасительный бросок или потерпит неудачу, но сделает его сам.

– Ты хуже шпиона, Мицар, – цедит он сквозь зубы. – Ты предатель-перевертыш. Как мог ты предать своих?

– Если ты пытаешься заманить меня в преждевременную атаку, – отвечает спокойный голос святого Христофора, – зря тратишь время.

– Все дело в этой мерзкой оболочке, которую ты называешь своим телом? Ты злишься на мьютов за раны, полученные от нормалов? Или за то, что Святые Метатели не могут их вылечить?

– Я не предатель, Чеглок, я тебе уже говорил. И твои слова ничего для меня не значат.

– Но много будут значить для Коллегии. Для Факультета Невидимых. Вот почему ты меня подставил. Вот почему пытаешься меня убить. Ты предъявишь Коллегии мертвого шпиона, и никто не заподозрит, что настоящий шпион еще жив, жив предатель, заразивший нас каким-то тайным разумным вирусом…

Святой Христофор тихо смеется. Чеглок тем временем замечает легкую перемену позиции нормала, почти невидный перенос веса на заднюю ногу. Он крепче сжимает стебель, сгибает пальцы свободной руки…

Передняя нога нормала взлетает вверх и вперед неуловимым движением. Рапира подлетает свистящей полосой, и святой Христофор бросается вперед толчком опорной ноги, но Чеглок уже в движении. Он перебрасывает клинок из правой руки в левую и шагает вперед, нанося укол.

Чеглок издает глухой стон, когда рапира входит в правый бок, скользя между ребрами. Боли нет – лишь ощущение какого-то неестественного холода. Потом клинок вырывается обратно, и Чеглок делает шаг назад, пошатнувшись и зажимая прокол двумя опустевшими руками. На пепельном лице святого Христофора – выражение болезненного удивления. Нормал с шумом выдыхает воздух, шатается, падает на стену, потом сползает на землю, хотя и не выпускает рапиру. Он глядит на Чеглока пустыми глазами, зрачок антеховского глаза застыл в максимальном расширении, и видна только чернота, как в непроницаемом глазу руслы.

Кинжал Чеглока торчит в повязке Мицара по рукоять.

Живот горит огнем, в груди скапливается тяжелый холод. Он закашливается, харкает кровью, прислоняется к стене напротив святого Христофора и трупа, который тянет нормала вниз, как камень.

– Перемудрил ты… на свою голову, – удается выдохнуть Чеглоку.

Конечности нормала дергаются в судорогах.

Чеглоку хочется только лечь на землю, хоть чуть-чуть отдохнуть. Но он знает, что если ляжет, не встанет уже никогда. Его ждет Моряна, он ей нужен. И друзьям. В какую сторону идти – неизвестно, значит, в любую. Он заставляет ноги нести себя прочь от тела нормала. Прислоняясь на ходу к стене, он оставляет кровавый след. Цветные круги плывут перед глазами, но это не обитатели Сети. Он снова отхаркивает кровь. Ноги еще держат его, но он их уже не чувствует. Если бы только выбраться из этой мертвой зоны, может быть, селкомы залечат раны. Но как?