Рано утром Лаптев собрался в больницу и взял с собой Нюрочку. Та вертелась и охорашивалась, пока он привязывал ей красный бантик. Он повел ее за руку, а она несла гостинцы для матери, завязанные в белый платок. Только подошли к больнице, Нюрочка закричала:

– Вон мамка в окне!

Действительно, Татьяна, приподнявшись на кровати, глядела в окно. Увидев мужа с Нюрочкой, она нагнулась, взяла что-то, и Лаптев вдруг увидел свою дочь, завернутую кульком в серое одеяльце. Он подбежал и прижался к стеклу ладонями. Татьяна совсем близко поднесла к окну ребенка, который, несмотря ни на что, продолжал спать.

– Петруша, Нюрочка, глядите: хороша кукла?

– Вся в мать! – счастливо засмеялся Лаптев.

Они долго не уходили от окон больницы, переговариваясь через стекло с Татьяной, и без конца просили еще раз показать девочку. Только когда начался докторский осмотр, им пришлось уйти.

Лаптев с трудом дождался дня, когда смог забрать домой жену с ребенком. Когда они в тарантасе ехали домой из больницы, Татьяна сама правила лошадью, а он осторожно держал дочь. По дороге попадались немцы, они останавливались и удивленно смотрели на своего комбата. Лаптев махал им рукой.

– Я бы, Таня, будь моя воля, сейчас бы отпустил домой тех, у кого там маленькие дети остались, – смущенно проговорил он, с умилением немолодого отца глядя на свою долгожданную курносую дочь. Этот маленький сверточек казался ему таким чудом после всего пережитого за последние пять страшных лет, что ему хотелось плакать от нежности, но плакать при жене он стеснялся. – Раньше это меня как-то не трогало, а теперь… Все-таки это жестоко.

Татьяна, оглянувшись по сторонам, крепко поцеловала Лаптева в щеку.

– Хороший ты у меня, Петя! Куда тебе немцами командовать!

Весь день девочка спала, и Лаптев так и не увидел, какие у дочери глазки. Вечером Нюрочку никак не могли загнать спать: она не желала отойти от качки. Аркашка, наоборот, делал вид, что появление крошечной сестры вовсе его не касается, хотя раза два украдкой через плечо Лаптева и взглянул на спящую девочку.

– Как мы куклу-то свою назовем? – спросила Татьяна. – Мне бы охота Маргаритой.

– Нет уж, Таня, давай как-нибудь по-русски, – нерешительно возразил Лаптев.

Теща его поддержала:

– Да на нашей улице пятую девку Маргаритой назвали. И к чему это? Будто имен самостоятельных нет? Вот Катерина чем не имечко?

– Давайте назовем Люсенькой, – попросила Нюрочка.

– Неплохо, – согласился Лаптев.

Нюрочка наконец уснула, а Лаптев с женой все не могли наговориться, словно не виделись целую вечность.

– Ну, небось, покричала? – ласково спросил он, гладя ее руку.

– Ты скажешь! Что ж я, молоденькая, что ль? Там, верно, кто по первому разу голосят во всю голову. Одна бабеночка молодая шумит: никогда, кричит, теперь близко возле мужика не лягу. А как отошло, смеется. Не миновать на тот год опять кричать, разве утерпишь?

– Молодец ты у меня, – радостно пробормотал Лаптев, прижимаясь губами к ее полному плечу.

Татьяна заснула, а он все лежал и чутко прислушивался, поглядывая в ту сторону, где стояла качка. «Кажется, она не дышит», – с ужасом вдруг решил он и вскочил, чтобы посмотреть на ребенка. Маленькое личико белело в темноте. Приглядевшись, Лаптев убедился, что девочка спит. Облегченно вздохнув, он лег обратно, а Татьяна сонно пробормотала:

– Да спи, Петя, Христа ради! Ну что ей сделается?

На рассвете Лаптев задремал, но вскоре же его разбудил требовательный и довольно звучный крик ребенка. Не открывая глаз, он улыбнулся. Сон морил его, но, поборов дремоту, он поднял голову и долго смотрел, как Татьяна кормит дочь.

Конец марта и весь апрель Роза прожила в лагере. Томительное чувство страха перед предстоящими родами не покидало ее. Работать она не могла, лишь изредка, тяжело ступая, заходила в портновскую или на кухню. Ее замучили сердцебиение и одышка, появились сильные отеки на руках и ногах. Но Роза не жаловалась, тихо сидела на своей койке и шила маленькие рубашечки. Рудольф приходил каждое воскресенье, но когда разлился Чис, он не был у нее больше двух недель. Роза чуть с ума не сошла от тоски. Ей казалось, что только с ним она может разделить свои страдания.

В ночь на пятое мая она почувствовала первую боль, но постеснялась разбудить соседок по комнате и терпела. Лишь утром, когда стало невыносимо больно, она жалобно застонала и заплакала. Немки помчались за доктором.

Лейтенант Мингалеев решил, что надо обязательно привезти Штребля. Он увяз с тарантасом в низине под горой, явился в лесосеку мокрый и сердитый.

– Ты что, такой-сякой, нехороший человек! Жена родит, бегом бежать надо, а он тут сидит… Паршивый человек, шлехт человек!