— Монахиней?

— Да, да… Это меня, по правде говоря, и спасло. Авигдор тоже ужасно удивился: Кэти — ты и монастырь? Он всегда почему-то называл меня Кэти. Никто кроме него меня так не называл. Вы не поверите, пани Геня, я тогда его еще… ну вы меня понимаете… — замялась она, и её дряблое, морщинистое лицо с обвисшими щеками вдруг залило каким-то мягким и вдохновенным светом кратковременной, ниспосланной свыше благодатью.

— Тогда вы его еще очень любили?

— Да, да, очень… Женское чутье вас не обмануло… — не дала ей договорить старуха. — В Америке Авигдор стал известным врачом, хорошо зарабатывал, настойчиво звал меня с собой в Чикаго. Говорил, что его отец — кожевенный фабрикант Ицхак Гимельштейн, к сожалению, в Америке не преуспел, разорился и вскоре скончался. Авигдор говорил, что там в Чикаго, где он обосновался, совсем другие нравы, люди без всяких предрассудков, и всем всё равно, кто на ком женится или разводится, кто за кого выходит замуж… Авигдор сказал мне, что до сих пор холост, уговаривал бросить Вильно и переехать к нему, но я, пани Геня, отказалась, не поехала.

— Это ведь из-за него вы ушли в монастырь?

— Нет. Скорей из-за самой себя. Чтобы не сорваться и не наделать от отчаяния глупостей. Вы, надеюсь, понимаете, пани Геня, о каких глупостях я говорю.

— Не понимаю, — выдавила её собеседница, хотя сразу сообразила, о каких глупостях пани Катажина говорит, потому что, да будет благословенна память моей мамы, она никаких глупостей вроде бы не делала, о том, чтобы наложить на себя руки, Боже упаси, никогда не помышляла, никого кроме мужа не любила, если что их и разлучало, то не состоятельные родители-кожевенники, не национальность — оба от рождения были и до гроба остались евреями. Только один-единственный раз их пути на четыре года разошлись, когда военкомат города Ярославля призвал отца в Красную Армию, и через месяц плохо обученного солдата отправили из приволжского города Балахна на фронт…

Мама слушала пани Катажину и думала о том, как мало человек знает о другом человеке, сосед о соседе, семья о семье. Что знают Фейгины о загадочных Васильевых, наша семья — об оперной певице Гражине, распевающей на третьем этаже по-итальянски свои любовные арии? Да и она сама еще вчера почти ничего не знала о пани Катажине, а ведь они встречались чуть ли не каждый день и чаще всего ограничивались скупыми, ничего не значащими приветствиями.

Что мы знаем друг о друге, спрашивала себя моя мама и не находила ответа. Что мы знаем? Меньше, чем о птицах, пролетающих над нами или о бездомных собаках, забредающих в нашу подворотню. Меньше, чем о залетевшей в окно и севшей на обеденный стол мухе, которая в ожидании какого-нибудь лакомства чистит свои ломкие крылышки.

Излив душу и поведав маме больше, чем ксендзу на исповеди, пани Катажина посчитала, что наговорилась на полгода вперед, и отправилась к своей дальней родне в деревню, чтобы подышать свежим воздухом, побродить по лесу и посидеть под шум ветра у камышей на берегу кишащего рыбой озерка.

Но из деревни пани Катажина вернулась не отдохнувшей и посвежевшей, а усталой и поникшей. Похудевшая, с черными, словно от недосыпу, кругами под глазами, она оттуда приволокла целый ворох даров — окорок, сыры, соленья, липовый мёд в банках. Встретившись с моей мамой, пани Катажина принялась нахваливать и сосновый лес, и рыбное озеро, и деревенскую пищу, и тишину; посоветовала ей летом выбраться на недельку туда с паном Соломоном — пусть, мол, ваш благоверный отдохнёт на природе от своих фронтовых переживаний и от шитья.

— Одна баночка липового мёда и одна с солёными грибочками — вам с паном Соломоном. Свинину вы, кажется, не едите. Закон ваш запрещает.

— Да.

— А вы его на денёк отмените.

— Нельзя.

— Нельзя, нельзя, — передразнила пани Катажина мою маму. — Поэтому все ваши мужчины такие хиляки. Только в портные да парикмахеры и годятся…

Мама попробовала отказаться, ссылаясь не только на еврейский закон, но и на свою сахарную болезнь, на то, что муж — пан Соломон не употребляет ничего солёного, а уж окорок и маринованные грибочки тем более. Но пани Катажина тут же отвергла все её доводы и пообещала, что в следующий раз, когда поедет к родне в деревню под Майшаголой, то привезет пани Гене еще свежего мёду и спелой черники для варенья.

Но до лета пани Катажина не дотянула…

— Я снова стала кашлять, — не то пожаловалась, не то похвасталась соседка.

— Баночки поставим, и кашель как рукой снимет, — бодро ответила мама.

— Боюсь, пани Геня, баночки на сей раз не помогут… — пани Катажина помолчала и выпалила: — Кровь в мокроте… Наверно, придется всё-таки рентген сделать. Это же не больно…

— Раз придётся, так придётся, — упавшим голосом сказала мама. — Доктор Фейгина, думаю, всё устроит наилучшим образом.

Доктор Фейгина всё действительно устроила наилучшим образом — пани Катажину поместили в отдельную палату в больнице при костёле Святого Иакова.

На все вопросы, что со старухой, можно ли её навещать, доктор Полина отвечала уклончиво — мол, проводятся обследования, и пока больную лучше не беспокоить.

— Ну что — обследования кончились? — выждав неделю, спросила мама, которую томили дурные предчувствия — на сей раз с помощью банок пани Катажине кашель, видно, не одолеть.

— Ничего хорошего. Рак лёгких. С метастазами. В таких случаях чудес не бывает.

Мама не знала, что такое метастазы, но поняла — дни пани Катажины сочтены.

— Пани Катажина просила, чтобы вы через меня передали ей чётки и молитвенник, — вспомнила Фейгина. — Они в шкафчике возле кровати. Ключ она, кажется, вам оставила…

— Оставила.

— И еще она просила, чтобы кто-нибудь сходил в костёл Петра и Павла и пригласил к ней ксензда Болеслава — пани Катажина хочет причаститься.

Мама ни разу не была ни в церкви, ни в костёле, но просьбу пани Катажины выполнила.