— Аксбридж, — подсказал Майк. — Это на западе.

— Никогда в такую даль не ездила, — вздохнула Милена.

— Ну почему. А когда выезжала к месту старта, на Пузырь?

— Так то на Биггин-хилл, — заметила Милена.

— Все равно довольно далеко от города.

— Так то к югу.

— А, ну да.

Майк Стоун устало смолк.

— А потом, — продолжала Милена, — я стала девчушкой с баркаса. Я была девятилетней девочкой, помогавшей матери на баркасе. Бегала туда-сюда босиком по деревянной палубе и не боялась заноз, потому что пол надраен мастикой. А по бортам у меня торчало несколько удочек, которые я то и дело вытаскивала в надежде поймать форельку или лосося. Мне еще ни разу не доводилось поймать лосося. И я просто умирала от желания его поймать. Странно, правда же? Страстно желать лишь того, чтобы поймался на удочку лосось. Но было именно так. А между делом я помогала управляться с парусами, проверяла румпель. И свистела свою собаку. Она у меня молодец: ни разу не поскользнулась, не свалилась за борт. А мама у меня пела.

Милена, погруженная в иную жизнь, прикрыла глаза.

— Из нее получится славная нить, — сказала она. Милена с Элом ткали гобелен, вплетая в него тех, кому она сопереживала. Он у них назывался «Лондонской симфонией». В него ввивался еще и музыкальный орнамент, на музыку Воэна-Уильямса.

— Гобелен, конечно, очень красивый, — сказал Майк Стоун.

Ткань висела в воздухе, чтобы ею любовались все, обладающие способностями Терминалов или Нюхачей. Майк Стоун Нюхачом не был.

— А Хэзер тебе не помогала? Не была при этом? — спросил он.

Милена пошевелилась в кресле.

— Хэзер всегда где-то рядом.

Время от времени Хэзер появлялась, она была чем-то вроде противовеса сочувственным видениям. Милена иногда ее допускала, пообщаться с Элом. Он ведь не сможет с ней поговорить, когда Милена умрет; ведь она заберет ее с собой.

— Она вам в помощь, — сказал Майк таким тоном, что можно было подумать: он и вправду все понимает.

— Ты-то откуда знаешь? — повелительно спросила она с подушек, из-под слоя одеял. Одеяла Милена обернула вокруг себя поплотнее и устроилась так, чтобы смотреть непосредственно в небо. Ей было холодно. — Я тут весь день раздумывала, как со всем этим быть. — Своей птичьей лапкой она указала на разбросанные по полу вещи. — Это все в основном Ролфы. Надо будет, чтобы бумаги перешли на хранение к ее сестре Зои. Заметь, не кому-то там из их семейства, а именно Зои. Ты понял?

— Да, — промямлил Майк Стоун, прислонясь к притолоке балконной двери. Он предпочитал не сидеть, а стоять. А также проводить время не в одной комнате с Миленой, а в смежной. Он чувствовал, что своим присутствием ее раздражает.

— Бумага, на которой написана музыка, — не партитура, дурачина, а ноты; да вот же, вот же они! Их отдать Сцилле, и никому больше. Музыку эту запомнил Джекоб, а Сцилла добыла для меня бумагу, вещь по тем временам неоценимую. А это — крестик Джекоба, и я хочу, чтобы он перешел к тебе.

— Спасибо, — прошептал Майк Стоун.

— Ну чего разнюнился, — сказала Милена. — Выпить хочу. Виски. Чистого, неразбавленного.

Милене казалось, что она прожила жизнь, опекая других. Пускай теперь и за ней поухаживают.

Майк Стоун, шаркая, заколыхал разбухшими бедрами в сторону кухни. Это шарканье Милену просто бесило. Он что, не может поднимать ноги хотя бы на миллиметр? Жар распускался в желудке зловещим бутоном и внимания к себе привлекал уже не меньше, чем поздняя беременность. Милене последнее время неоднократно снилось, что она рожает чудовищ.

— Шевелись! — крикнула она, внезапно свирепея. Ей еще никогда так не хотелось выпить.

И тут во внутреннем ухе жарко прошелестел похожий на вирус голос: «Бог определенно был самогонщиком».

— Ты что-то там сказал? — громко спросила Милена.

— Нет, — донеслось из кухни вместе с шарканьем.

— Начнется уже вот-вот! — Милена теряла терпение. Песнь Тридцать Третья. Данте с его чертовыми звездными номерами. Того и гляди, в них запутаешься.

«Шарк-шарк, топ-топ». Ну куда он там запропастился?

— Тебя за смертью посылать, — язвительно сказала она, физически чувствуя, как лицо у нее скукоживается, будто старый башмак, на который попала соль со снеговой каши зимнего тротуара. Ей хотелось думать и излагать мысли приятно и красиво, но не было времени. Хотелось шагнуть вспять и обозреть свою жизнь целиком, но этого не давал сделать целый сонм разных раздражающих мелочей, эти одеяла, эта боль и истома, которые грызли, как мыши. Точнее, как те клещики, что сейчас сглатывали последние крохи ее жизни.