Шрифт:
И пока Корона Мира уводила свою громаду, Милена уловила ее очертания. Она ощутила каркас, умещающий в себе пятнадцать миллиардов дремлющих душ. Ощутила, что Короны разбросаны по миру, связанные между собой, подобно колоссальных размеров грибнице. И почувствовала, что Консенсус… боится. Консенсус состоял из плоти, а плоть боялась умереть.
Страх — вот что двигало им. Страх заставлял Консенсус нуждаться в Милене для его межгалактической миссии. Страх заставлял его желать любви Милены. Страх делал его опасным.
Милена-матрица ощущала, как новый ум у нее пустеет, наливается сонливостью. «Я свой выбор сделала, — подумала она. — Боролась как могла. И не испугалась». Она чувствовала вокруг себя лес. Это был лес из детей, пойманных и запертых. Вот уж поистине Детский Сад. Оранжерея, где каждый цветок — забытое личико; бутон, ненадолго расцветший и сомкнувшийся вновь.
Консенсус был структурой, каркасом в такой же степени, в какой им была она, Милена. Он был воплощением логики — таким же, как время и деньги или стихосложение. Таким же, как рождение и смерть, капитализм или социализм.
Консенсус существует всегда и во всем. Мы всегда делаем то, чего он от нас хочет, потому что являемся его частью, так же как он — нашей. Мы запечатлены в нем, вмурованы в него, а потому подчиняемся логике. Мы рождаемся и нуждаемся в пище; нас бросают на произвол судьбы, и мы вынуждены выживать так, как можем. Мы подчиняемся логике любви и секса; здоровья и болезни старения; младенчества и смерти. Если мы покидаем одну тюрьму, одну структуру, то переходим в другую. Если создаем новую, то заточаем в нее своих детей. Мы всегда боролись за то, чтобы уйти от Консенсуса, но в итоге всегда оказывалось, что мы исполняем его волю. Мы боремся и подчиняемся одновременно, едины в двух смыслах.
Милена слушала гаснущие в отдалении крики детей.
«Я пыталась им помочь», — думала она сквозь густеющую дымку сна.
«А сейчас я умру. Вот ведь как: я уже давно ждала этого момента. Так ждала, что никакого потрясения смерть уже не вызывает. Я несвободна, и свободной никогда не была, но удивления от смерти у меня тоже нет».
И тут откуда-то донеслась музыка.
Тихо, словно издалека. Созданная воображением музыка, приходящая к ней на волнах мысли. С томительной, горьковатой нежностью. Музыка была словами, превращенными в ноты.
nostro intelletto si profonda tanto che dietro la memoria no puo ire… Затем что, близясь к чаемому страстно, Наш ум к такой нисходит глубине, Что память вслед за ним идти не властна…Это была неисполненная музыка Третьей Книги, когда Данте вслед за Беатриче ступает в Рай.
Это была матрица Ролфы, тихонько поющая в полусне. Даже Ролфа оказалась ввергнута, как в клетку, в логику и выполняла ее волю. Милена как будто засыпала под колыбельную в объятиях Ролфы.
Правда, у самой Милены в короне — то есть в голове — еще слегка покалывало. Где-то за пределами этого конкретного Консенсуса все еще теплилась жизнь в Милене Шибуш.
МИЛЕНА УМИРАЮЩАЯ ЛЕЖАЛА на полу Зала Считывания, сжимая у себя на шее распятие. Никак не получалось порвать цепочку и передать крестик Майку. Она знала, что он где-то здесь, рядом, но не могла его видеть. В сознание она приходила — как и уходила из него — под удары пульса, которые усиливал вставленный в ухо тахометр. И только сейчас она вспомнила, что надо еще и дышать.
«Вдох».
«Выдох».
«Вдох».
Она остановилась.
«Выдох…»
Вместе с выдохом как будто лопнула цепочка. И этим же выдохом Милена словно выдохнула себя, ощутив, как она исторгается из тела, подобно какому-нибудь пузырю. Еще мгновение, и она воспарила.
Дух Милены Шибуш отрешился от тела. Как тот воздушный шар у моста, она всплыла над лежащей на полу плотью и взглянула на нее сверху. На Майка Стоуна, склонившегося сейчас над ней на четвереньках и держащего ее за руку. На Рут, которая гладила ей ломкие пряди редких волос. С этим телом у нее не было ничего общего. Дух был спокоен и отстранен, как будто все вокруг было разом и приближено и отдалено. Дух внезапно улыбнулся самому себе, как будто бы речь шла о какой-то шутке. Плоть на полу тоже улыбалась. Все-таки это была комедия.
Там, за пределами тела, мир был необычайно красив; как на самой вершине горы, где и днем различимы звезды, а ветер — чистый, свежий, прохладный — овевает все пространство и доносит с собой звуки, словно создаваемые самой далью; звучание, которое способен издавать простор лишь тем, что безмолвствует.
Свет вытекал изо всех предметов разом и втекал в них, а между ними тянулись струны, которые можно задевать. Не было ни боли, ни голода, ни желания, ни гнева — лишь чудесное предвкушение грядущего высвобождения. Как будто Милена Шибуш была стручком, из которого готовы выстрелить и разлететься в разные стороны созревшие горошины.