Том 3. Оказион
вернуться

Ремизов Алексей Михайлович
Шрифт:

В этих ужаснувшихся глазах кипел сам ужас, тоска и хохот.

А мимо окна шли и шмыгали тысячи ног неуверенно, как пьяные, и пьяные от отчаяния.

И, потирая руки, старик, как посаженный на кол, корчился весь при мысли о воле и, подняв однажды из глуби всю жизнь и взглянув прямо в глаза первому и последнему дню, он смеялся, брызжа в толпы проклятия и шутки.

Первородным светом светилась на его седой голове древняя корона.

И свободная занималась за окном заря над свободным городом и свободной страной, наливаясь кровью и тоской, как глаза старика, и разгоралась, чтобы кровавой и тоскующей завековать век.

Полунощное солнце

Поэмы *

Северные цветы *

Омель и Ен *

От века темных, без значенья дней, в хаосе бурь и плаве жизней, в каком-то дьявольски-запутанном вращеньи зачаточных светил и диком реве вихрей, незримо друг для друга томились божества, два голубя, — Омель и Ен. И даль безгранная, и тьмы бесформенных созданий, и чары сновиденья, и тягота избытка власти, тоска невысказанных слов, и сил невылитых в созвучья — такими адами, такими пытками впивались в душу и рвали сердце, что воле божества уж наступал конец, и смерть была желанной… В отчаяньи Ен бешено метнулся в поток дымящихся металлов, — и, одинокий вечно, одинокого в полете встретил. То был Омель… Весь облик полон неразгаданной сокрытой тайны; глаза печальные, глаза темней времен грядущих; движенья странные, коснувшиеся граней иного мира Тогда возжглось у Ена желанье жаркое, и смерти час оледенелся. Раскинулась от ветра и до ветра твердь синяя, и звезды тихие затеплили в своих оконцах глазки, и медленно всплыло над защетинившимся лесом ухо ночи — кровавая луна, и серебро свое разлило по выбившимся из горы ключам, по алчно заструившимся потокам, по глади рек и речек зеркально-ясных. А белый свет — сын огненного солнца, зазолотившись, осыпал землю белыми цветами, и взоры осенил у человека и птиц оголосил. Ен видел все… Радостью безмерной забилось сердце. Он поднялся на маковку Брусяных гор и там любовно почил в величьи. Усмешкой горькой встретил Омель творенье Ена, усмешкой, перелившей горечь в грусть гнетущую. Он вздохом тяжким развернул болота топкие, окрасил гибельною кровью мертвый мох, забархатил, завил гнилые лишаи, огни обманно вздул средь леса, пустил змею, червей, уродов, гадов и чащи наводнил своей мечтой — созданием причудливым и легким, как бред у замерзающих, но не земным… И в гложущей тоске в туман и мрак забился. Когда ж морозы лютые сковали воздух, Ен рассветил полнеба, и плещущим огнем своих очей взглянул на землю.

Полезница *

Она из золота красных лучей, овеяна пыхом полуденных ветров. Ее бурное сердце рождает кровавые зной и жаждет и жаждет. Рыжие дыбные косы — растрепанный колос! пламенны зарницы! звездные росы сметают, греют студеность речную, душную засуху стелют, кроя пути и дорогу каменным покровом — упорной коляной корой Полднем таится во ржи, наливая колос янтарно-певучий — веселую озимь. Полднем таится, и ждет изждалася Уф! захватило Много мелькнуло цветистых головок, — Постойте! куда вы? И тихо померкла говорливая тучка. Она не знает, откуда зашла и живет в этом мире? Кто ей мать и отец в этом мире? Она не знает, не помнит рожденья, но с зари до заката тоскует. Затопила очи бездонною синью васильков своих нежно-сулящих, в васильках васильком изо ржи сторожить. Ярая тишь наступающих гроз ползла по огнистому небу — там ветры, как псы, языки разметали от жажды. В испуге, цепляясь ручонками, в колосья юркнуло детское тельце — Дорогой, ненаглядный! — Она задыхалась, дрожала. Обняла и щекочет — — Кувыркался мальчик в объятьях, обливался кровью и кричал на все поле от боли. Напрасно! Нет утоленья, нет превращенья. Так с зари до заката тоскует. И рвет себе груди, рвет их огненно-белое тело. О, мрачный Омель! Туманность, вечно вьющая непохожие жизни!

Икета *

Кто в морозные лунные ночи так жалобно стонет? Кто осыпает с деревьев иней жемчужный? Кто упоением-негой льет тихие песни? И белые ночи белит и смущает затишье? Вы, женщины леса, вы, пленницы Енова царства, вы порожденье загадок Омеля, с губами подвижниц, верх сладострастья, бездна томленья. Чаруйте ж, ласкайте кличами тысячеструнных напевов, колышьте волнистые нивы волос своих томных, лелейте мраморность ликов и сладкие груди! Но отчего мне ясно сказалась в припеве тоска безысходная, горечь стесненных порывов, звон опрокинутых свадебных чаш? А Ты, увитая дикою розой, ясная, Ты стоишь и немеешь… И рыданье дрожит на устах, и бродят потерянно влажно-озерные взоры? Где плод человека? Икета — плод человека и женщины леса. Где твой ребенок? Икета — плод человека и женщины леса. Где твоя жатва? Темно-грустящий припев. Одиночество странных.

Кутья-Войсы *

В полночь они пробудились от долгого сна и проклятья. В полночь по свету помчались с визгами, пением, свистом. Их зеленые волосы в тучах рассыпались, — вьются, мячкают месяц. Кто-то дернул за колокол. Рвутся глухо унылые звуки. Собрались в хоровод, — взялись за руки, и, взлетев, полетели, колыхая снежными грудями. Хохот-рыдание. Вой и стенание. Радость победы. Крики безумья. Скорбь гробовая. Песни царей… Идите! — Спешите! — Есть много забывших круг своей жизни замкнуть. Идите! Врывайтесь! Губите! Вам власти мгновенье. Полчища идут, метут. Стая гнетет, разрушает. В темнице рассвет голубой изнывает Крест золотой погребен, смехом засыпан, в косы замотан. Одежда проклятия сорвана с белого тела и брошена в прорубь.

Бубыля *

В тесном подполье глухом, как гроб, хоронится сгорбленный скорбью, навеки безмолвный Бубыля.

Черви и плесень и всякие слизи кишат вкруг него и мутятся и точат жилище.

Закрывайте плотнее двери, не говорите громко о счастье, расточайте удачу, без оглядки живите!

Не ровен час… ты счастлив? — А он на пороге.

Слышишь, скользнуло? кто-то мышью загрызся.

Без кровинки, как сумерки, серый, водянистый он наводит стеклянные очи и смотрит — —

Забудешь? Припомни! припомни!

Темные мысли — что не вернется, непоправимо как черви впиваются в сердце, тянут всю душу, изводят… места мне нет…

Места мне нет.

Кикимора *

На петушке ворот, крутя курносым носом, с гримасою крещенской маски, затейливо Кикимора уселась и чистит бережно свое копытце.

Га! прыснул тонкий голосок, ха! ищи! а шапка вон на жерди… Хи-хи!.. хи-хи! А тот как чебурахнулся, споткнувшися на гладком месте…

Влюбленным намяла я желудки — Га! хи-хи-хи! Я бабушке за ужином плюнула во щи, а Деду в бороду пчелу пустила. Аукнула-мяукнула Оде под поцелуи, а пьяницу завеяла кричащим сном и оголила…

Вся затряслась Кикимора, заколебалась, от хохота за тощие животики схватилась.

Тьфу! ты, проклятая! — Га! ха-ха-ха…

И только пятки тонкие сверкнули за поле в лес… Сплетать обманы, — причуды сеять, — и до умору хохотать,

Заклинание ветра (I) *