— Завтра привезу другого бригадира, — безнадежно проговорила Анна Ивановна. — Приготовься к сдаче.

И снова он не поверил, потому что уже все такое было, и не один раз. Поэтому слова председателя особой тревоги в нем не вызвали. На другой день с утра он занялся ремонтом сеялки; надо, чтобы все было в полном порядке, все равно новый бригадир долго не продержится, и, может быть, даже заканчивать сев придется самому Афанасию Николаевичу.

Так он думал, пока не увидел этого нового бригадира. А увидев, понял, что пришел ему конец. Нинка! Она выросла вместе с его старшими у него на глазах, и он привык к ней, как к своей, и учил ее жить и хозяйствовать на земле, как учил своих детей. Всю крестьянскую, земледельческую мудрость, перенятую им от отца и умноженную своим опытом, он стремился передать этой девочке наравне со своими детьми. Этим он никого не обделял. В бригадировом доме ни в чем не было различия между своими ребятишками и соседскими. Каждому находились кусок хлеба с кружкой молока и с дельным словом в придачу.

Нет, эта никуда не уйдет. Не бросит дела, которому он сам ее научил. Кроме того, тут ее дом, и ее семья, и, может быть, ее парень, насколько он понимает, это — его старший Колька, если, конечно, никого не нашла в городе, пока училась.

После бригадного собрания оба бригадира, отставной и только что поставленный, пошли провожать Анну Ивановну. Все долго молчали. Потом Анна Ивановна решительно сказала, что она надеется, что теперь все пойдет хорошо и что Афанасий Николаевич поможет молодому бригадиру.

Он так же решительно проворчал:

— Мне никто не помогал…

— Никто, кроме Советской власти.

— Это точно.

Анна Ивановна с Ниной ушли немного вперед. Они были одного роста, но только одна широкая, грузная, идет — земля дрожит, а другая будто и не идет вовсе, а как бы взлетает при каждом шаге. Нине так и кажется, будто она взлетает, и, если бы Анна Ивановна не придерживала ее под руку, то, наверно, так и улетела бы в сумрак светлой весенней ночи. Хотя от такой вряд ли далеко улетишь. Держит, как якорь легкую лодочку. Баба — сила. Обидела человека и его же просит помочь. И ведь надеется, знает, что отказу не может быть и не будет.

— Это точно, — повторил Афанасий Николаевич. — Она поможет. Она у нас безотказная, Советская-то власть.

— Вот я тебя и прошу: Советская власть, помоги Нинке.

— Ох, как ты повернула!

— А как же? Ты-то кто? Человек. Из таких, как ты да я, да она, Советская власть и составлена, и на таких, как мы, вся она держится.

Лодочник спал, сложив хмельную свою голову на скамейку. Сколько ни расталкивали его, не проснулся.

— Бросьте вы его, пусть сны видит. Сама управлюсь, — сказала Анна Ивановна. — Оттолкни лодку, Афанасий. — Она завела мотор. — Ну, прощайте, живите дружно!..

Уехала. Тишина. Когда затих рокот мотора, Афанасий Николаевич спросил:

— Ну, что?

— Ничего.

Они стояли у самой воды на песке почти что рядом, но им казалось, будто они на разных берегах этой большой реки, через которую даже голоса не слыхать, и они не все понимают, о чем говорят.

— Колька пишет?

— Пишет.

— А ты ему?

— И я…

— Ага, — проворчал Афанасий Николаевич, — все понятно, значит… — Хотя ничего он не понимал, что сделалось с девчонкой. И на собрании ничего не сказала и тут тоже: слово скажет и словно замрет. Возгордилась? Так вроде и не от чего. Агроному бригадирский хомут — невелика честь. Так что совсем непонятно, чем она гордится.

Неожиданно Нина, как птица, сорвалась с места и легко взлетела в гору. Он только и успел крикнуть вдогонку:

— Бригадирша, меня на работу не наряжай! Предупреждаю! Так чтобы не вышло урону твоему авторитету!..

И, не зная, донеслись ли до нее эти глупые слова, он тоже начал подниматься в гору по тропинке. Глупые слова, уже и сейчас за них стыдно, но он всячески заглушал в себе это чувство стыда, вспоминая ту обиду, какую ему нанесли. Его не первый раз снимают с работы точно так же, как и сегодня, но всегда он знал и был уверен, что это ненадолго, что через неделю, через две самое большее, та же Анна Ивановна приедет и как ни в чем не бывало прикажет: «Нагулялся? Принимай бригаду, Фана, горе мое горькое…» А теперь не было у него такой уверенности, новая бригадирша дело знает и любит, и характер такой, что из своей деревни никуда не уйдет. Все эти качества он сам в ней воспитал так же, как и в своих детях. Воспитал на свою, выходит, голову, и, значит, обида эта при нем так и останется. Навечно. Хочешь — носи ее, проклятую, как килу, тютюшкайся с ней, хочешь — сразу оторви от себя — будь человеком.

Все это он понимал, но еще не знал, как поступит, какой путь изберет. Он уже одолел гору и потащился по дороге в деревню. Ему показалось, будто от амбара, что высился слева от дороги, слышатся какие-то непонятные звуки: не то смеется кто-то, не то плачет. «Молодежь, — подумал он, — им хоть бы что…» Нет, плачет. Девчонка плачет, всхлипывая и вздыхая, как от незаслуженной и непереносимой обиды.

Афанасий Николаевич свернул к амбару. Девчонка притихла. Да это Нина! Сидит на ступеньке высокого амбарного крыльца, уткнула голову в коленки и вздрагивает от рыданий. Куда вся ее гордость подевалась?

— Ты что? — спросил он, остановившись у крыльца.

Она неожиданно выпрямилась, вскинула руки, как испуганная птица, и упала на него. Он подхватил ее, легкую, вздрагивающую от рыданий, и заговорил торопливо и растерянно:

— Да что ты, что?..

— Жалко мне вас, дядя Афанасий.

И теперь уж, не пряча своего горя и не стесняясь слез, она так залилась, что он растерялся, не зная, кого же ему теперь больше жалеть — ее или себя. Чья обида горше? И, как всякий добрый человек, он сначала пожалел Нину. Похлопывая по ее крепким плечам, он заговорил: