У Лайз заболели глаза. Она опустила веки. Видение. Поэзия. Откровение. Мистика. Да, подумала она, не открывая глаз. Что правда то правда. Болезнь – это своего рода откровение. Тебе открывается, что именно думают здоровые люди о больных. Они кладут букеты на кровать или ставят в вазу. Смотрят на тебя округлившимися глазами. Ты ни дать ни взять покойник, говорят они, смеются и тут же добавляют, шучу, ты здоров как бык. Потом они как-то тушуются (словно, заболев, вы поступили неприлично). Вскоре начинают вспоминать собственные болячки и расписывают их битый час. Некоторые гости ждут, что им предложат попить чаю или даже пообедать (ты же не настолькоболен). Другие боятся к чему-либо прикоснуться. Они дышат с осторожностью, контролируя каждый вдох. Смотрят куда-то мимо, словно ты пустое место. И стараются побыстрее уйти. Еще долгое время после посещения они прислушиваются к своему организму, подмечая увеличение гланд, легчайшее бархатистое шелушение на коже, першение в горле, тихий стук-постук симптомов. Кто там? Это я, Ви. Кто-кто? Ви, фамилия Рус, мы познакомились в доме вашей подруги, разве не помните? Неужто не узнаете? Впустите меня. Когда (и если) Лайз снова будет чувствовать себя хорошо, она пойдет на вечеринку, и, когда кто-нибудь спросит, чем вы занимаетесь,имея в виду ее профессию, она расскажет о своей новой работе. Я была больна. Я могла сидеть на стуле без болезненных ощущений не более тридцати минут. Сейчас я могу сидеть без болезненных ощущений почти два часа. Задача не из легких, но я делаю успехи. Должен же кто-то этим заниматься.

Лайз лежала в постели. Комната покачивалась. Стены то дрожали, как студень, то вновь замирали. Ее испугала одна лишь мысль о вечеринке. Каждый день Дидри упорно вставляла телефонную вилку в розетку. И каждый вечер, как только за матерью закрывалась дверь, Лайз выдергивала ее. Для этого не приходилось вставать с постели.

А теперь представьте, что к Лайз неожиданно вернулась память.

Что потрясение было невероятным – как если бы вдруг у ее кровати зазвонил отключенный телефон.

Представьте, что у нее подпрыгнуло сердце. И мысль прорвала плотину.

Лайз за стойкой, на рабочем месте. На часах в компьютере 18:51, но как раз когда она подняла глаза, черная единица превратилась в двойку.

18:52.

Она рада, что увидела перемену цифр. В ней был какой-то смысл. Вскоре она об этом забывает. Заболела шея.

Камеры наблюдения у входа в отель отключены, над конторкой дежурного тоже, поэтому она расстегивает верхнюю пуговицу и оттягивает воротник назад. Она видит имя ЛАЙЗ на своей нагрудной табличке сверху задом наперед. Она отстегивает булавку, снимает табличку с груди и бросает в мусорную корзину в дальнем углу под стойкой.

Мимо. Табличка падает за ведро. Лайз сердито фыркает.

Она встает, проходит вдоль стойки, нагибается и достает табличку из-за корзины. Острие булавки впивается в подушечку пальца.

Ой, говорит она. Блин.

Она снова пронзает булавкой ткань лацкана и крепко защелкивает замочек. Садится обратно на стул. Барабанит пальцами по стойке. Замечает на ней капельку крови и сосет палец, проколотый булавкой. Вытирает кровь со стойки краем пиджака.

Она до сих пор в восторге от своего поступка.

Лайз смотрит на телефон. Снимает трубку, набирает девятку. Замирает с трубкой в руке. Потом кладет ее обратно, так и не набрав ни одной цифры.

Она хватает ручку и засовывает кончиком в рот. Встает. Набирает код на двери, чтобы выйти из-за стойки в холл, вытаскивает ручку изо рта и кладет на стойку.

Она идет через холл, там ни души. Лишь фальшивый уголь горит в камине пустынного зала.

Она толкает дверь-вертушку вперед, пока не оказывается снаружи, на ступенях, где ее обдает волной холода. Она стоит под надписью «Отель „Глобал“» и смотрит на противоположную сторону дороги.

Она никого не видит. Там никого нет.

Она возвращается в холл, в волны тепла. Оправляет форму и стремительно пересекает холл. Снова заходит за стойку и садится. Из пальца до сих пор сочится кровь, а кожа вокруг места, куда вошла булавка, покраснела. Лайз жмет на подушечку, пока из ранки не выходит идеально круглая бусина крови. Кровь поразительно яркого алого цвета. Лайз сует палец в рот.

По лестнице медленно спускается Данкан, словно считая собственные шаги. Голова опущена. Он идет мимо стойки, не поднимая головы.

Спасибо, Данкан, произносит Лайз.

Данкан не реагирует. Он направляется прямо в Музей и закрывает за собой дверь, поэтому Лайз обращается к двери. Я позову, когда будет нужно, говорит она. Сегодня мертвяк.

Осознав сказанное, Лайз вздрагивает. Черт, выругалась она про себя. Впрочем, ничего страшного. Данкан не мог ее расслышать – хлопанье двери слилось с шумом динамиков, из которых, затопляя холл, льется инструментальная аранжировка песни «Как трудно расставаться».

18:53.

Пять часов до ухода.

Она смотрит на часы, чтобы увидеть, как цифры снова выкинут номер с превращением. Но отворачивается всего на долю секунды, и когда поворачивается, на часах уже 18:56, а она и не заметила, как сменились цифры и пролетели минуты.

На часах уже 18:56: все знают, время ужасно обманчиво (хотя забыть об этом проще простого).

Пять часов до ухода: поскольку время, похоже, движется в более или менее линейной последовательности – от мига к мигу, от одной секунды, минуты, часа, дня, недели и так далее к следующим – то отдельная жизнь, протяженная во времени, тоже преобразуется в линейную последовательность, и в ней, в свою очередь, можно легко обнаружить определенную заданность, устремленность к цели. Лайз ждет очередной предсказуемой точки этой последовательности: когда можно уходить домой. На этой неделе у Лайз вечерние смены. В отелях «Глобал» вечерняя смена длится с четырех вечера до полуночи – начала ночной смены. Кстати, когда Лайз подумала: пять часов до ухода, до официального конца смены остается пять часов и целых семь минут, не считая обычной проволочки в служебной раздевалке, – пока скажешь привет-бывай, пока оденешься; как правило, после вечерней смены Лайз уходит из отеля не раньше 00:20.