Аня осторожно села, прислушиваясь к себе. Вроде голова не кружится. Опустила ноги на пол, попробовала: прочный, не проваливается. Кажется, не подведет, не уйдет внезапно зыбкой трясиной, не покатится по наклонной. Встала и потихоньку пошла к двери.

— Ты куда? — бдительно спросила Лида.

— В туалет.

— А чего босиком-то?

— Тапочки куда-то подевались.

— Да вон же они, под кроватью. Погоди, я тебе достану, а то еще грохнешься.

Лида проворно нагнулась, выудила из-под кровати тапки и поставила их рядышком.

— Давай надевай. Держись за меня. Вот так. Сама-то дойдешь? Может, проводить тебя?

— Не надо. Я дойду. Спасибо большое.

— Пожалуйста большое. Только не спеши. Держись за стенку.

Аня выползла в коридор, ярко освещенный люминесцентными лампами. В их мертвенно-белом свете покачивались стены и поблескивал ненадежный колышущийся пол. На посту никого не было. Лишь далеко-далеко, в тупике, неподвижно стояла женская фигура, закутанная в синий халат, какая-то ненастоящая, как манекен на витрине. Откуда взялся манекен в больнице, было совершенно непонятно и потому тревожно: может быть, это галлюцинация? Но нет, ярко-глянцевая женщина действительно стояла, улыбалась и слегка плыла, покачиваясь, как мираж в знойном мареве.

— Извините, вы не подскажете, где здесь туалет?

Женщина не отвечала и продолжала безмятежно улыбаться. Странная какая-то. Не слышит, что ли?

— Вы не знаете, где туалет? — громко крикнула ей Аня.

— Чего кричишь? — высунула голову из-за двери тетенька в белом. — Вон туда иди. Раскричалась тут! До чего народ дикий пошел — и кричат, и кричат. Чего кричат, спрашивается?

Аня добралась до туалета. И вовремя — ее вывернуло наизнанку. Пришлось напиться воды из-под крана, сложив ладони ковшиком, чтобы было легче. Не хотелось думать о том, что чужие резиновые руки бесстыдно шарили в самых потаенных местах, взломали безжалостными, бесстрастно мерцающими инквизиторскими инструментами живую теплую плоть, а потом выскоблили до кровоточащей раны… Вместе с душой. Потому что внутри — пусто… Не думать! Забыть навсегда и улыбаться застывшей кукольной улыбкой, как та женщина в коридоре. Наверное, она тоже прошла через конвейер операционной. Поэтому превратилась в неодушевленный фантом…

— Ну че, не заблудилась? — Лиде нравилось опекать юную девушку, вызывающую сочувствие своей беспомощностью и прозрачной худобой. — Ох и тощая ты, прям насквозь светишься. Да брось переживать! Еще нарожаешь, какие твои годы? Через неделю скакать будешь, как коза. Я вон ничего и не поняла: уснула, проснулась — и все дела. Сейчас на аборт сбегать — милое дело. А что? Под наркозом-то не больно. Везет вам, молодым. Раньше-то на живую кромсали. Только по блату наркоз давали. А мы по-простому. По-рабоче-крестьянски. Ой, да что ж я тебя разговорами кормлю? Ты ведь все проспала. Я тебе супчик с обеда оставила. Думала, проснешься. Вот, я его в банку перелила и укутала. Теплый еще.

Лида принялась разворачивать банку, заботливо прикрытую подушкой и завернутую в шерстяной платок и газеты.

— На вот ложку. Ешь. Давай-давай, не стесняйся. Вон бледная какая — краше в гроб кладут. Супчик вкусный, куриный.

Аня послушно начала есть и вздрогнула. В бульоне плавали куриные косточки. Мелкие, хрупкие, тоненькие…

— Не могу…

Поставила банку на тумбочку, легла и укрылась с головой. Пропади все пропадом!

Она вновь поплыла в полусне. Но теперь вместо мохнатых коричнево-рыже-пламенеющих механизмов на нее мчались колонны красных «Жигулей», ехали прямо по развороченному животу…

Утром все успокоилось. Стены перестали качаться и выпрямились, потолок застыл, не пытаясь больше спикировать вниз, кровать укоренилась на прочном полу, не притворяясь аттракционом. И коридор тоже присмирел: вытянулся длинной кишкой и замер. Только вчерашняя женщина в дальнем конце коридора все так же неподвижно улыбалась с красочного календаря. Над ее головой издевательски кривлялись буквы: «Летайте самолетами Аэрофлота!»…

— Где ты была?

Ну вот. Только мамы не хватало. Сил не было выдержать очередной шквал вопросов.

— Дежурила.

— Не ври! Я в отделение звонила. Сессия на носу, а ты себя так ведешь.

— Мам, не могу сейчас. Можно, я полежу? Дай чаю, а?

Наташа вгляделась в прозрачное лицо дочери, в горящие лихорадочным блеском глаза, ставшие огромными, и встревожилась:

— Господи, что с тобой? На тебе лица нет. Ты же просто зеленая. Что случилось? Пойдем, я тебе постелю. Может, «Скорую» вызвать?

— Нет, мам, не надо. Я полежу…

Наташа бросилась в комнату, принялась стелить постель вмиг ослабевшими руками.

— Вот. Давай помогу раздеться. Вот так. Потихоньку. Ложись. А что это в сумке?

Змейка молнии расползлась, открыв содержимое. Полотенце. Шлепанцы. Ночная сорочка. Мыло. Зубная щетка. Вот оно что! Наташа метнулась в кухню. Где у нас чайник? Никогда ничего не найдешь в этом доме! Да вот же он, на плите. Так. Чай. Заварить свежий. Черт! Разбила чашку. Осколки в ведро. Так. Спокойно. Побольше сахару. Так. Печенье. Мед. Мед — это хорошо. Мед — это очень хорошо. Все поставить на поднос и отнести в комнату. Проклятые руки трясутся, прыгают.