Леварт не ответил.

— Что ж, — майор по-прежнему выглядел нерешительно, — устав не запрещает, партия не осуждает… А эта змея… Она случайно не золотистого оттенка? У нее золотые глаза? Можешь не отвечать. Если не хочешь.

Леварт не ответил. Не хотел.

Майор повернулся на пятке. А Леварт все-таки решился.

— Неужели, — тихо спросил он, — вы когда-то видели такую змею?

Майор остановился.

— Нет, — ответил он через плечо. — Не видел. Не мог. Потому что таких змей нет. Не существуют. И не могут существовать. В самом деле, не могут. Но здесь Афганистан, — добавил он через минуту. — Здесь все возможно.

— Ух ты! Ну и элегантные у тебя очки, Картер! Пиздец! Просто Париж! Водку привез? Давай. Как раз есть повод. Прапорщика Леварта наградили «За бэ-зэ», надо обмыть медаль. Захарыч, организуй какую-нибудь закуску. И пошли кого-нибудь на «Горыныча» за Левартом и Ломоносовым, за обоими.

— Прапорщика Леварта нет на блокпосте. Как раз подался к той своей змее.

Четырьмя днями позже, утром, когда Леварт собирался в свой очередной поход в ущелье, прибежал запыхавшийся гонец. «Старший прапорщик Самойлов, — просопел он, — срочно вызывает к себе прапорщика Леварта и командование блокпоста „Горыныч“». Срочно так срочно, Леварт, Жигунов и Ломоносов за десять минут явились на «Муромец». Там уже ожидали Якорь и Гущин с «Руслана». Равно как и Захарыч, сержант Леонид Захарович Свергун, не слишком рослый, но красивый, можно сказать, как Вячеслав Тихонов.

— У нас будет встреча, — начал без вступлений Бармалей. — Военная дипломатия. На переговоры приглашает Салман Амир Юсуфзай, главный местный дух и наш самый близкий противник, объявляя на время переговоров перемирие. Надо идти, отказ означал бы оскорбление и потерю лица. Иду я, идет Захарыч, идешь и ты, прапорщик Паша. Ты тут командир новый, удобный случай тебя представить. Пойдет также Станиславский, так как он человек образованный и имеет глуповатую интеллигентскую физиономию. То есть я хотел сказать, что у него взгляд честный. На «Горыныче» на боевое дежурство заступает сержант Жигунов, на «Руслане» — Гущин. На время моего отсутствия старший старшина Авербах. Вопросы есть? Нет. Очень хорошо. Отправляемся немедля. Что, Ломоносов?

— Идем с оружием, как я понимаю?

— В этой стране, уважаемый профессор, — холодно посмотрел на него Бармалей, — мужчина без оружия все равно, что мужчина без яиц. Он мужчина только номинально. Такой, я бы сказал, член-корреспондент. Сам о себе может мнить, что он мужчина, но для других мужчин партнером по переговорам не является. Несмотря на обещанное перемирие и данное слово, Салман Амир будет обвешан железом до самых зубов. Пусть знает, что и мы не лыком шиты.

Иллюстрируя сказанное, Бармалей перезарядил свой Макаров, поставил его на предохранитель и засунул его сзади за брючный ремень, после чего повесил на плечо АКС-74. Красивый, как Штирлиц, Захарыч вооружился похожим образом, дополнительно еще бросил в карман Ф-1.

— Случись что, — пояснил он, видя взгляд Леварта, — выдерну кольцо. Предпочитаю собственную эфку, чем их кинжалы и щипцы. Лагерь для военнопленных в Пакистане мне тоже вовсе не улыбается.

Захарыч не мог знать, что плен ему уже не грозит. Бадаберский лагерь под Пешаваром был переполнен, над военнопленными жестоко издевались, и в нем постоянно вспыхивали бунты. Поэтому на основании приказа Гульбеддина Хекматияра моджахеды пленных брать перестали. Пойманных убивали на месте. Или немножко позже.

— Так, из любопытства, — спросил Леварт, проверяя свой АКС. — Вы доверяете этому вашему Салману Амиру? И его слову? Потому что в отличие от Ломоносова у меня в этом отношении некоторый опыт есть. Я знаю, что духи держат слово и клятву Аллаху. Но только тогда, когда им выгодно. Аллах, видимо, им это прощает. Джихад есть джихад.

— Да бог с этим Аллахом, — перебил его Бармалей, надевая панаму. — И с джихадом. Я уже встречался с Салманом. Захарыч тоже. И живы, как видишь. Но осторожность никогда не мешает, и готовым стоит быть ко всему. Если дрейфишь, можешь остаться на хозяйстве, с нами пойдет Якорь.

— Я иду с вами.

— Так, собственно, я и думал, что ты так ответишь, — Бармалей хлопнул его по плечу. — Это нас должны бояться. Правда, Пашка?

— Правда.

— Ну вот, — Бармалей поправил ремень АКС-74. — Кому в дорогу. С Богом!

— Храни вас Господь, — попрощался с ними Гущин.

Тронулись. Через метров двести пути по краю дороги свернули на тропинку, вьющуюся среди скал. Подъем был довольно крутой. Не прошло и пятнадцати минут, как Ломоносов начал сопеть. Бармалей заметил это и чуть сбавил ход.

— Салман Амир Юсуфзай, чтобы ты знал, — обратился он к Леварту, — это не какой-нибудь бандит. До того, как пошел к духам, был учителем. Говорят, что даже коммунистом. Но это у него прошло, когда мы вошли, и сейчас он нас не слишком любит. Когда, прошлый раз я с ним разговаривал, то чувствовал, что он читает мои мысли. Не позволил бы себя ни обмануть, ни провести. В этом я уверен. С ним надо осторожно. Подождите, мне надо отлить.

Через плечо он продолжил:

— Обычно его сопровождает Хаджи Хатиб Рахикулла. Это мулла, в банде второй после главаря, что-то вроде политрука. Я бы вовсе не расстроился, если бы его сегодня не было. Это тот еще старый сукин сын, заядлый фанатик, нас неверных резал бы живьем на куски и солью присыпал. Впрочем, говорят, что он уже это делал. То есть резал. Носит длиннющую бороду и действительно выглядит, как старый чародей, так что спецназовцы, которые за ним охотились, прозвали его Черномором.