— Дом Геннадий! — бывший наместник Нижней Мезии Туллий Менофил приближался к Черепанову. Вместе с Туллием — двое. Один — жирный, нарумяненный, типичная сластолюбовая свинья, упакованная в сенаторскую тогу. Другой — посерьезнее. С первого взгляда видно: палец в рот не клади.

— Хочу познакомить вас, друзья мои, с храбрейшим Геннадием Павлом! — демонстрируя вставные зубы (это было заметно, потому что римские медики все-таки уступали дантистам двадцать первого века) провозгласил бывший наместник Мезии. — Геннадий, это благороднейший Клодий Бальбин, а это — Марк Клодий Пупиен Максим, лучший из тех, кто когда-либо был префектом Рима…

— Сволочь! — процедил нынешний префект Рима Сабин. — Я этого Пупиена при первой возможности медведям скормлю!

— Лучше Бальбина, — заметил Максимин-младший. — надо же и интересы медведей учитывать. Что они от тебя хотели, Геннадий?

— Я так и не понял, — пожал плечами Черепанов. — Может, дело какое-нибудь к императору…

— Почему тогда они к тебе подошли, а не к Цезарю? — агрессивно осведомился Сабин.

— Пойди у них спроси! — огрызнулся Черепанов. Борзой он, этот Сабин. И кровь людям пускать любит. Только и плюс, что Максимину верен. Потому что без Максимина его просто порвут.

— Кстати, о медведях, — дипломатично вмешался Гонорий Плавт. — Завтра — Аполлоновы игры. У тебя все готово?

— Конечно. Открывать кто будет? В отсутствие императора?

— Сабин! — Красивое лицо Максимина-младшего стало надменным. — Что за вопросы ты задаешь?

— Ну… — Префект смешался. — Я подумал, может быть, ты не захочешь… Цезарь?

— В следующий раз спроси у меня… прежде чем думать! — высокомерно бросил Максимин-младший. — Гонорий, Геннадий, по-моему, наступило время цены [98] . Тебя, Сабин, не приглашаю. Думаю, ты очень занят в связи с завтрашним праздником.

— Зря ты с ним так, — негромко произнес Гонорий, когда префект Рима ушел. — Сабин — наш человек.

— Вот именно, Аптус, — так же негромко (ни слуги, ни телохранители не услышали, только шедший рядом Черепанов) ответил сын императора. — Сабин — наш человек. Как и ты. И если кто-то об этом забывает, я или отец вынуждены ему об этом напомнить. Когда твои товарищи приносят тебе присягу, они уже не совсем товарищи. Ты понимаешь?

— Да, Цезарь.

«Мальчик прав, — подумал Черепанов. — У императора нет друзей. Вот одна из причин, почему мне не хочется быть императором».

Впрочем, ему и не предлагали. Пока.

Когда-то Черепанов гордился тем, что сидит на сенаторской скамье. Сейчас ему отвели место в императорской ложе. К сожалению, только ему: ни Алексея с Настей, ни Кору он посадить рядом с собой не мог. Впрочем, Коршунова тоже разместили почетно: у самой арены, а у дочери сенатора Гордиана было свое «законное» место. Из императорской ложи Черепанов отлично видел ее… и нескольких столичных хлыщей, сенаторских сынков, увивавшихся вокруг его невесты. Спуститься и вразумить их собственноручно у Геннадия не было возможности. Не то у него положение. Можно было, конечно, приказать своим телохранителям, расположившимся у входа в ложу, пойти и намылить хлыщам загривки, только… не царское это дело. Он доверял Корнелии все эти годы и будет доверять впредь. С этой «опасностью» она сама справится.

Жарища, однако! Несмотря на натянутые над секторами (от солнца) полотнища ткани, Черепанов, только час назад сменивший тунику и белье, снова взмок. Неудивительно — в доспехах. Градусов тридцать в тени, не меньше. И даже морс со льдом не спасает. Правда, и день был тяжелый: сначала — торжественная служба в храме Аполлона, потом посвященные солнечному богу скачки в большом цирке. Черепанов, не разбиравшийся ни в конях, ни в колесницах, продул полторы тысячи сестерциев префекту претория Виталиану. А Коршунов, везунчик, выиграл двадцать пять штук. Правда, ему подсказывала Анастасия, оказавшаяся заядлой «ипподромщицей». Пока Черепанов парился на официальной церемонии в храме, Леха с женой потусовались в цирковых конюшнях и собрали море информации. Могли бы и поделиться, черти! Черепанов уже высказал другу все, что он думает.

— Сколько-сколько ты продул? — воскликнул Коршунов. — Ну ты и жмот! Да у тебя застежка от плаща раз в десять больше стоит.

Черепанов покосился на золотую фибулу, украшенную рубином с ноготь величиной.

— В десять… — проворчал он. — А в сто — не хочешь? Не в деньгах дело — в принципе!

— Это не принцип, Генка! Это по-другому называется. Помнишь про мужика, который к медику пришел?

— Это который?

— Да все тот же. Про лекарство от жадности. Приходит он, значит, к медику: есть, говорит, у тебя лекарство от жадности? Тот отвечает: есть. Ага, говорит, мужик, давай сюда. Да побо-ольше!

Анастасия засмеялась. Она неплохо понимала по-русски.

Черепанов ощутил укол зависти. Кора вряд ли когда-нибудь выучит его родной язык… С другой стороны — зачем? Если он по-латыни болтает не хуже рожденного на семи холмах.

Амфитеатр взревел. На арену выпустили первую пару. Черепанов закрыл глаза. Гладиаторские бои его не возбуждали. Тем более устал…

— Третья пара! — закричал глашатай.

— Ставки на четвертую и пятую пары будем делать? — цирковой букмекер остановился у скамьи Коршунова.