А теперь, если мы повернем сюда… Дверь в подвал. Задняя веранда. Я собираюсь показать ее вам. Однако сначала кухня. Вот в эту дверь, хорошо?

Это подвальная ванная. Собственно, ванная наполовину - ванна есть, а душа нет, - и ватерклозет, все в отменном порядке. Обратите внимание на книжный шкаф. Я же говорила, у нас в каждой комнате по книжному шкафу и, видит Бог, женщина, - это мой дедушка обращался так к моей бабушке, - так оно и есть! Тут и робертовы книги, и мои. Вы только взгляните! Все вперемешку. «Богатство наций». «Волшебник страны Оз». Мы знали, где у нас что стоит. Порядка особого не соблюдали, ну, разве что, в кабинете Роберта. «У Германтов». «Психопатология обыденной жизни». Вот название, которое мне всегда нравилось. У этой вешалки для полотенец шурупы ослабли. А здесь краска потрескалась, вам, наверное, захочется ее подновить. Когда я заказывала новый унитаз, - у нас этими делами я занималась, - мне сказали, что они бывают двух размеров: пониже и повыше. И я спросила - а какая разница? Человек тот замялся, потупился. «Ну, мэм, - сказал он, - тот, что повыше, он иногда удобнее для…для джентльмена». Представляете? Я чуть язык себе не откусила, чтобы не расхохотаться. «Удобнее для… для джентльмена». Мы с Робертом просто по полу катались от смеха. Разумеется, я выбрала тот, что повыше. Мы его так и прозвали: «Джентльмен». Позвольте вас познакомить. Леди: Джентльмен. Эм-м, горд знакомством с вами, мадам. «К маяку». «Печальные тропики». Господи-Боже. Я однажды провела целую ночь на полу этой комнатушки, вот тут, на старом линолеуме. Вы можете в это поверить? Не представляю, как мне удалось на нем поместиться.

В эти окна всегда бьет солнце. В кухне должно быть светло, вам не кажется? Вы должны видеть, как в ясное летнее утро свет падает из окна на стол. Конечно, она страшно старомодна. Места для шкафчиков не хватает. Я знаю, знаю. И я единственная в Америке женщина, у которой нет посудомоечной машины. Но, по правде, куда ее тут втиснешь? От моего солнечного стола я отказываться не хочу. Можно, конечно, воткнуть ее вот сюда - и испортить всю комнату. Нет уж, пусть все остается как есть. И потом, что будут делать мои друзья, если я лишу их возможности говорить: Ах ты бедняжка! Тебе просто необходимо все тут переделать! Конечно, я понимаю, с новой кухней продать дом было бы легче. Но об этом я вам уже говорила. Как бы там ни было, я буду держаться за оценку.

Видите, вон там? Наверху шкафа? Полное собрание сочинений Джеймса Фенимора Купера. Библиотечная распродажа. Практически даром отдали.

Я бы не отказалась от чашки чая. Составите мне компанию? О, хорошо. Хорошо. Я что-то совсем разболталась, правда? Довольно странно, потому что человек я более-менее тихий. Угомонилась после нескольких лет супружества. Как я уже говорила, я была счастлива. А это успокаивает. Вот так: тихая женушка Роберта. А теперь, не странно ли, так и тянет поговорить. Не со всяким, конечно. Просто, в вас что-то такое есть… способность к сочувствию, что ли. Я ощутила это, как только вы вошли в дом.

Молока? Сахара? Боюсь, чай у меня только цельный. Не выношу эту двухпроцентную дребедень. Вкус, если хотите знать мое мнение, как у затхлой воды. Говорят, он от настоящего не так уж и отличается, дескать, довольно и однопроцентного, чтобы получить нужный результат. Какой такой результат, хотела бы я знать? Конечно, женщине с вашей фигурой и тревожиться-то не о чем. Хотя, я думаю, как раз те, кому не о чем тревожиться, к ним-то прислушиваться и следует. Без молока? Вот уж не думала. Это решает нашу проблему, вам так не кажется?

Ммм, вкусно. Очень вкусно. Чай меня успокаивает. А вот необходимость продать этот дом выводит из себя - это все равно, что ворошить палкой груду старой листвы - никогда не знаешь, что оттуда выползет, - а чай, что чай? Чай успокаивает. Особенно в такие вот послеполуденные часы - солнце то покажется, то скроется - и все время так как-то, холодновато. Я так беспокоюсь о нарциссах. В прошлом году у меня половина фортиций погибла. Вы только взгляните на эти облака. Ну вот. После того вечера, о котором я вам рассказывала, - вечера, когда в голове у меня мелькнуло сомнение, - все по-прежнему шло, как обычно, да только обычным-то не было. Я понимала - что-то неладно. Вы уж поверьте мне, понимала. Роберт что-то утаивал от меня. Вы должны понять, Роберт был человеком скрытным. Я это к тому, что в нем сочеталась скрытность и … открытость. Такие качества в мужчине различаешь довольно быстро. Однако это утаивание, эта, эта - неловкость - ну что это? Что-то новое для меня. Что-то у нас переменилось. И это меня тревожило. Он это понимал. Я все еще думала, будто его книга изводит. Он взял отпуск на целый семестр, заставлял себя помногу работать, а дело не шло. Мне он об этом почти ничего не рассказывал. Как всегда у Роберта: все в себе, борись в одиночку. Будь мужчиной! Я знала, он пишет об обычных вещах, американских, - думаю, он и назвать-то ее собирался именно так: «Американские вещи» - привычные предметы домашнего обихода, которые, вроде бы, могли дать представление о жизни американцев в конце девятнадцатого века. Роберт преподавал в здешнем колледже историю, особенно американскую. Я уже говорила об этом? Они ему ничего не платили. Преступление, да и только. Ну, в общем: вещи. Вечные перья, жестянки, крышки от бутылок - он читал и читал о них, надеясь постичь какие-то глубины. Ему хотелось, чтобы все что-нибудь да значило. Ну и, конечно, я думала, будто дело в этом. Я слышала, как в кабинете ерзают по полу ножки его кресла, как сам он расхаживает взад и вперед. Иногда он отправлялся на долгие прогулки или поздно ночью уезжал в супермаркет, разглядывал там целыми часами коробки, банки - так он мне говорил. Я чувствовала, что становлюсь чужой ему. И я, как ни странно это звучит, я начала пить очень много чая. Думаю, мне нравился сам ритуал. Как-то вечером, в самый разгар лета, я сидела вот прямо здесь, за этим столом, и пила чай. Ледяной, с лимоном. И услышала шаги Роберта, спускавшегося по лестнице. Он прошел через столовую на кухню и сел - точно там, где сидите вы. Вид у него был такой грустный, обреченный, но в нем присутствовало и что-то еще - этакая заведенность, энергия. Я тогда подумала об электрическом проводе под током - тронешь, и тебе крышка. И Роберт коротко, запинаясь, сердито и холодно, но и устало, изможденно, - о, вы же знаете, как это бывает, - сказал мне. Исповедался. Такое сдержанное получилось излияние чувств, придушенные эмоции. Тем не менее, он исповедался. Он с кем-то встречался. И, поверите, я поначалу решила - с доктором. С психотерапевтом. Это Роберт-то? Но, разумеется, он говорил о женщине.

Еще чаю?

Ну так вот, сейчас я вас удивлю. Первая мысль моя была такая: О нет! Бедный Роберт! Только не он! Я имею в виду, не Роберт, самыми суровыми словами которого были «любительщина» и «банальность» - с ударением на последнем слоге, чтобы придать слову истинно французский пошиб. Я просто слышала, как он высмеивает все это в присущей ему манере - адюльтер, господи-сусе, где-то, господи-сусе, в пригороде. Ужель у бедного олуха отсутствует чувство стиля? Чистый китч, дружище. Вот здесь, с его бюстами Бетховена и книжными закладками с напечатанными на них стихами Эмили Дикинсон. Ну и так далее. Бедный Роберт! Какое прискорбное падение. И я, человек привычки, ощутила потребность утешить его, бедняжку. Я что хочу сказать, вот он сидит, такой обреченный, такой раздавленный и… и банальный, и все, чего ты хочешь, это утешить своего мужа, а одновременно на тебя наваливается то, что он на самом-то деле сказал, и где-то в тебе поднимается паника, потому что этот красавец с его обреченным видом, пошел куда-то и сделал тебе некую гадость, и ты это поймешь, вполне, если только сможешь перестать успокаивать его и хоть на какое-то время сосредоточишься на том, чтобы усвоить, что оно представляет собой, это невыносимое.

Думаю, мне стоит сказать вам, что в этом доме водятся привидения. Ну, еще бы. Как и в любом другом. Где же их нет? Просто, в одних привидений больше, в других меньше. Призрак Роберта сидит ровно там, где сидите сейчас вы, а мой вот здесь, сидит и слушает мои задышливые признания. Воздух полон привидений. ночами их слышно особенно хорошо: так и просеиваются сквозь дом, точно песок.

Я ничего не сказала. Думаю, он ждал от меня каких-то слов - ждал, что я накричу на него, зальюсь слезами. Я понимала, ему нужна драма. А я опустила взгляд. Должна вам сказать, я его разочаровала. И в то же время, я чувствовала - меня пронизывают нити огня, непереносимые, жгучие уколы, что-то вроде… вроде упоения мукой. Я думала, мне следует умереть и смерть моя будет странной, захватывающей. И знаете, я ощущала почти что покой, утешенность, уютность сжиравшего меня внутреннего огня, потому что огонь этот ограждал меня от него, от слов, которые он произносил.

Думаю, я и вправду разочаровала его. Бедняжка ждал от меня чего-то, порицания или прощения… драмы, а я просто сидела, упиваясь своим несчастьем, точно святая - страданием. Как знать? Что можно сказать, когда умирает живой человек? Слишком много безмолвия было тогда в этой кухне. И размеров ее уже не хватало, чтобы его вместить. Безмолвие давило на стены, кроша штукатурку. Не думаю, что Роберт хотел сказать что-то еще, и все же безмолвие его угнетало. Он выпаливал какие-то слова, как делаешь, когда чьи-то руки сжимают тебе горло. Рассказывал подробности. Я молчала. Назвал имя. Тогда-то я и узнала, что это вы.