С тем же кокетством, которое сегодня у Карла Густавовича Климент принял на свой счет, а сейчас понял, что оно адресуется мужчинам вообще, Ксения представила их друг другу.

Да, он не раз слышал имя князя Оболенского. Николай Николаевич Оболенский — флигель-адъютант из свиты его императорского величества, командир первого среди полков — Преображенского полка, потомок старинного рода, одного из самых знатных в России... Так вот что означали язвительные слова Бакулина, что они породнились с этим полком и что Ксения взлетела высоко!

— Надеюсь, вы на меня не будете сердиться, Климентий Славич! — сказала она. — Я уже успела рассказать его сиятельству о ваших злоключениях...

— Мне кажется, Ксения Михайловна, все это не заслуживает такого внимания... Простое недоразумение, ваше сиятельство, — добавил неожиданно смутившийся и в то же время польщенный Климент.

Князь сочувственно кивнул и засмеялся. Смех его был приятный, ласковый, но прозвучал он не от души, а как бы по привычке.

— Ну да, простое недоразумение! — сказал он. — Да вас бы расстреляли как шпиона, тогда как именно вы... Генерал Гурко шутил позавчера с Сердюком... Так это, значит, вы! Поздравляю вас с избавлением, — добавил Оболенский, делая ударение на последнем слове.

Возможно, он намекал не только на избавление от турок, но и от чрезмерной подозрительности полковника Сердюка. Его ласковый и в то же время небрежный тон, казалось, говорил: ну да, мне было приятно увидеть вас, а теперь — до свидания, любезный, до свидания!.. Он даже протянул было руку Клименту. Но Ксения опередила его.

— Представляю себе, князь, как будет интересно послушать эту историю его высочеству...

— Да, да...

— Это будет сенсация! Болгарин, учившийся в России, приходит из Софии... Заметьте — из Софии! И — хоп! — попадает в лапы страшного полковника Сердюка!

Князь рассмеялся, его запавшие глаза оживились.

— Как она мила! — воскликнул он.

— Да, — согласился Климент.

А сам подумал: «Они видят всего лишь забавную историю в том, что для меня было самым страшным и самым важным, — в том, что для меня было всем... Но Ксения действительно мила. И гораздо умнее, чем я предполагал!»

— А почему бы вам не зайти в клуб... и самому не рассказать обо всем? Не так ли, Nikolas?

— В самом деле! Тогда сенсация была бы полной... Прошу вас, садитесь, поедемте с нами, — пригласил его Оболенский ласковым, но твердым, не терпящим возражений голосом, и Климент, преодолевая внутреннее сопротивление, поблагодарив его, поднялся в экипаж и сел напротив них.

Они поехали в клуб. А ведь туда его только что звали молодые прапорщики, и он сожалел, что не отправился с ними. Но совсем по-другому будет выглядеть его появление там сейчас в компании князя! Разговаривая сдержанно-взволнованно с Ксенией и князем, он мысленно убеждал себя, что надо держаться спокойно и естественно, так же спокойно и естественно, как держатся они. Он представлял себе взгляды людей на улицах, их голоса: «Кто это с ними! Кто он? Почему не военный?..» Ему было неловко, что придется выдержать любопытное восхищенное внимание толпы, но это и льстило ему. Ксения сказала «его высочество» — неужели это принц Ольденбургский, двоюродный брат императрицы, будет в клубе и он, ничем не блещущий доктор Будинов, будет иметь высокую честь рассказать ему о своих злоключениях? О своих злоключениях... А точнее, словно какой-то шут, позабавит его высочество, догадавшись, почему они его везут с собой, подумал он. Недаром же князь сказал, что его высочество любит такие истории.

«До чего же я стал подозрителен! — упрекнул себя Климент. — И по отношению к кому? И именно ты. Как это может быть?»

Пока они ехали в экипаже и были так близко друг от друга, он думал еще и о Ксении... Сегодня, когда он узнал, что она порвала с Олегом, что она свободна, в нем вдруг вспыхнуло прежнее чувство, а взгляд и улыбка, брошенные ею, когда она выходила из палатки, невольно задели его за живое. Он уже не думал о «гвардейце». Он только сказал себе: мы будем работать вместе; возможно, она будет у меня операционной сестрой...

А сейчас они оказались совсем близко, смотрели друг другу в глаза; даже колени их при каждом толчке экипажа соприкасались. Но у него не было уже того влечения, которое он испытывал днем, и, подняв на нее глаза, Климент тут же невольно переводил взгляд на князя.

Неверный свет боковых фонарей все время менял его лицо, окаймленное уже заметно поседевшей бородой. Какими тусклыми казались его усталые глаза, когда Климент сравнивал их с горящими, полными жизни, черными жадными глазами Ксении… «Скучающий. Пресыщенный. Женат ли он? Наверное. На какой-нибудь аристократке, конечно, — княгине или графине, но воспитанной гувернантками. Это ведь естественно для них. Так же как естественно иметь то одну, то другую любовницу, — думал Климент, хотя об этих вещах он имел представление главным образом по прочитанным в студенческие годы романам. — Бедная, но молодая и красивая, обязательно молодая и красивая... А Ксения, глупенькая... Но до чего же слабы женщины, до чего обожают титулы и высокое положение», — думал, сердясь и в то же время сочувствуя, Климент.

— Ну-с, мы прибыли, — сказал Оболенский, когда экипаж остановился.

Они вышли у ворот с большим навесом, перед которыми стоял часовой. Вдоль темной улицы выстроились экипажи, фаэтоны.

— Но... Мне казалось, вы говорили о клубе?

— Разумеется... А! Вы имеете в виду тот клуб! Ксения, он думал, что мы говорим об офицерском! Нет, дорогой, это английский клуб, английский...

Это название прозвучало настолько неожиданно, что Климент даже растерялся. Разве сейчас не идет война? И разве англичане не стоят за спиной Турции?! Нет, это выше его понимания. А может, это вообще нельзя постичь.