— Значит, ты считаешь, что я должен спасовать?

— Разве я так сказал?

— А разве нет?

Зимородинский засмеялся.

— Я спросил, — напомнил он, — зачем это тебе? Тебе, который уселся на обочине дороги только потому, что испугался собственной силы!

— Я не хочу убивать ради позолоченной медальки! — вспылил Ласковин.

— Вот! — с удовольствием сказал Зимородинский. — То, что требовалось! Только не кричи, пожалуйста, хлопцев разбудишь! Ты сказал: не хочу убивать ради позолоченной медальки. Разве я спорю? А теперь ты убивать готов. Ради чего?

— Не убивать… — буркнул Ласковин. — Драться.

Слава усмехнулся.

— Драться! — Андрей опять повысил голос, но вспомнил о спящих и добавил значительно тише: — Драться. Ради справедливости.

Слова показались истертыми, как коврик под дверью.

Зимородинский окинул ученика особым, «рассеянным» взглядом. Смотрел больше минуты, так что Андрею стало не по себе.

— Думаю, ты прав, — сказал он наконец. — Это твоя карма. И никуда тебе не деться. Жаль только, не я стану твоим проводником на этом пути. Могу, впрочем, дать несколько советов.

— Да? — Андрей машинально глотнул тепловатый чай. Это было не очень приятное чувство: видеть человека, знающего о тебе больше, чем ты сам. Зато было очень приятно слышать, что Зимородинский не считает его идиотом.

— Первое, — произнес сэнсэй. — Не важно, что ты делаешь. Не важно — зачем. Важно — как!

— Буддизм, — скептически улыбнулся Ласковин. И обнаружил, что хорошее настроение вернулось к нему.

— Скорее, Дао, — уточнил Зимородинский. — Может быть, тебе придется отнимать чужие жизни… Не спорь! Я сказал: может быть! Это не должно повиснуть на тебе. Теперь о конкретных действиях, — деловито продолжал он. — Как думаешь, когда в этом притоне на Мастерской будет больше всего людей?

— Вечером. Часов в семь. Но я не собираюсь тянуть до вечера…

— Зря. Как ты помнишь, воин сам должен выбирать время и место боя. Учитывая эффект неожиданности и собственную готовность. Тебе нужно время, чтобы подготовить свой дух. И чтобы подготовить возможные пути отхода. Ты не можешь выбрать благоприятное место атаки, но иметь выбор в отступлении ты можешь. Это главное. Атаковать ты сумеешь, но потом последует ответ, и это будет намного опаснее.

— Да, понимаю, — сказал Андрей, хотя, честно говоря, до сих пор не рассматривал будущее с этой точки зрения.

— Если ответный удар тебя уничтожит, твоя… акция справедливости будет иметь обратный эффект, — заметил Зимородинский.

— Я думаю, что сумею как-то сориентироваться, — сказал Андрей.

— Твой недостаток! — Зимородинский поднял палец. — Ты солдат, а не полководец. В любом случае я советую выбрать именно семь вечера!

— Почему?

— Максимальное число противников. Психологически это тебе на руку. Им это даст ложную уверенность в себе, а тебе — наилучший пост-эффект. Кроме того, вечером рефлексы обычного человека притупляются. Кое-кто будет пьян или курнет травки. Работать с неподготовленной, расслабленной, дезориентированной группой проще, чем с шестью-семью вооруженными, готовыми к схватке бойцами. В комнате, набитой народом, стрелять не станут. Сразу не станут, а потом ты уже наработаешь себе преимущество, психологический прессинг. Тебя начнут бояться. Сам ведь знаешь, что победить восьмерых иногда сложнее, чем восемнадцать. Андрей, я абсолютно уверен, что ты управишься с двумя дюжинами рэкетиров, если инициатива будет за тобой. Ты прекрасно работаешь с группой. Они «потеряют» тебя на первой же минуте.

— Как-то все просто у тебя выходит, — сказал Андрей.

— Просто, если ты ухитришься проникнуть внутрь без сопротивления. Вообще-то ты достаточно уязвим. Один точный выстрел — и все.

— Ты же сам учил меня уходить от ствола! — напомнил Ласковин.

— Я не учил тебя уходить от снайперской винтовки. Или от газовой гранаты. Ты должен полагаться на чутье. Чутье на опасность. И ты разовьешь его. Или погибнешь. Подумай, какой шанс для шага вперед! — Зимородинский улыбнулся.

— Ты имеешь в виду, что, разгромив эту шарагу, я сделаю шаг вперед?

— Нет, сэмпай! Я говорю об охоте, которая начнется потом. Ты будешь сражаться не за медальку, а за свою жизнь. Это большая удача.

— А ты, — спросил Ласковин, спросил более резко, чем хотел, — ты сражался за свою жизнь?

— Было дело, — кивнул Зимородинский. — И научись обуздывать свой боевой дух. Это звучит парадоксально, но так. Дух воина толкает тебя вперед. Сейчас — тоже. Если он будет управлять тобой, а не наоборот — мы больше не увидимся.

— Значит, — Андрей не дал Зимородинскому сменить тему, — ты сражался за свою жизнь? И что же, тебе понравилось?

— Нет, — ответил Зимородинский. — Но, как видишь, я жив. Ты покушал?

— Да, спасибо.

— Тогда отправляйся домой. Через два часа будешь спать сном праведника, так что поторопись. Если прижмет — звони. Если прижмет по-настоящему.

— Спасибо, Слава. — Андрей поднялся. — Ты мне здорово помог!

— Я буду молиться за тебя… ученик! — серьезно сказал Зимородинский. — Будь здоров, сэмпай! Когда мы увидимся снова, ты уже станешь мастером!

Примерно в то время, когда Андрей Ласковин покинул квартиру своего учителя, в загородном доме, удаленном примерно на пятьдесят километров от черты города, раздался телефонный звонок.