Шрифт:
«Как называется этот остров?» — спросила Елена Прекрасная.
Одиссей не знал. Его любовь начинала странно грустить в одной из пещер, самой сухой и удобной. Взгляд ее туманился воспоминаниями, и смотрела она всегда на юг.
«Я была здесь…» — пояснила она как-то, хотя Одиссей не требовал никаких объяснений.
«Когда? С кем?»
«Когда была нимфой…»
Менелай не заставил себя долго ждать.
«Как же твое обещание, Одиссей!» — прокричал он с борта корабля, не успел тот вонзиться острым носом в песок.
Менелай тоже не знал названия острова. Он спросил своего престарелого кормчего. Только следующим утром Одиссей ответил девушке, что мореходы Тезея и Ясона, оставлявшие тут запасы для возвращения, а порой и часть добычи, прозвали клочок земли «скрывающим тайное».
На ионическом диалекте Тезея «скрывать тайное» — калипсо.
«Я принимаю это имя», — сказала Елена Прекрасная.
— Почему ты скрывал ее от меня?!
— Я не скрывал. Я ее купил.
— Скажи мне, у кого, и я вырежу ему глаза!
— Я не скажу тебе, у кого купил ее, Менелай.
— Почему?!
— Потому что ты вырежешь ему глаза. А я этого не хочу.
— Ты стал дерзко разговаривать с Атридесами, Одиссей!
— А знаешь, что мне дает такое право?
— Что?
— То, что я честен перед вами.
Одиссей встал и, не обращая внимания на гнев Менелая, принялся смешивать для него вино.
— Это Калипсо, а не Елена. Разве я не могу купить себе Калипсо?
— Рабыня?
— Морская нимфа. Она может быть кем угодно.
— Что это значит?
— Это значит, что я победил море, Менелай, и море дарит мне знание.
— При чем тут женщина?
Одиссей повернулся к Менелаю и протянул ему кубок. Кубок был превосходной работы, нездешний, золото переходило в серебро, и неведомый зверь изогнулся, чтобы Менелай использовал его спину в качестве ручки.
Менелай принял кубок. Едва он пригубил из него, Одиссей сказал:
— Твоя жена находится в Айгюптосе.
Менелай оторвался от вина и бешено глянул на островитянина.
— Возможно, ей даже доводилось пить из этого кубка, — заключил Одиссей.
Одиссей не был уверен. Но он несколько раз заставил… нет, попросил свою любовь повторить те слова, непонятные ни ему, ни Парису… И перехватав два десятка чужих кораблей, он через два года испытаний установил — то была речь загадочной земли, Черной земли, как называли ее пленники, речь Айгюптоса.
Одиссей начал выведывать, что происходило в Айгюптосе в последние годы, последние десять лет, пять лет — кто сколько знает. Это оказалось сложно: либо никто ничего не знал, либо в Айгюптосе никогда ничего не происходило. И все-таки о белоснежной красавице Рамзеса промелькнул неясный слух.
Одиссей сомневался. Так расплывчато все это выглядело, так ненадежно… Он спросил свою любовь, но любовь лишь рассмеялась. После чего нежно-нежно прикоснулась к Одиссею и посоветовала под любым предлогом отказаться самому плыть в ту Черную землю.
Тогда он сделал вот что. Он помолился Афине и заснул как можно крепче. Он рассчитывал на сон. Не надеялся, а именно рассчитывал, как рассчитывают купцы будущую прибыль. Сон не приснился. Но утром Одиссей пробудился, сопровождаемый мыслью: отправь Менелая туда, на юг… Хуже не будет.
А где его подлинная жена, ну какая тебе, Одиссей, разница?
Менелай и Одиссей стояли на носу корабля. Верные ахейцы должны были вот-вот столкнуть корабль в воду.
— Жаль! — еще раз сказал Менелай.
Он смотрелся торжественно. Ветер овевал мужественное лицо Атридеса, ветер был попутным. Все мелкое сейчас оставило Менелая, во всяком случае, спряталось, и его фигура на носу черного корабля была по-хорошему дерзкой.
— После тысячи кораблей, после большой войны я плыву за Еленой один, — сказал Менелай. — Жаль, что ты не со мной, Одиссей.
— Кто же вытащит тебя оттуда, если я буду с тобой?
— Верно… Жаль!
— Помни: Айгюптос не принимает странников. Странник в Айгюптосе — раб.
— А знаешь, Одиссей, лучше б Елена досталась тогда моему брату. Лучше бы я взял Клитемнестру. Она бы не исчезла из супружеского дома. Она бы ждала…
— Хайре, Атридес! — сказал Одиссей. — В добрый путь.
И спрыгнул на песок.
Песнь двадцать четвертая
На каменистых склонах маленького островка, еще меньше Итаки, им было даровано семь лет счастья — ей и ему. Семь лет — очень много, особенно когда речь идет о такой мимолетной, неуловимой, эфемерной субстанции, как счастье. Семь лет испарения подземных озер выносили к свету дурман первобытной любви, и семь лет небеса проливались дождем радости, и волны соленого, грозного для древних моря ограждали их мир от обычных горестей, и они ликовали утром, и они ценили свою жизнь вечером.