Он так и не научился их различать. И даже не удосужился им ответить. Единственное, что его беспокоило,– это то, что он потерял из виду свой сиреневый ориентир.

Родители толпились на лестнице. Собирались уже уходить и оставить детишек праздновать самостоятельно. Но все никак не могли разойтись, вспоминали какие-то истории из общей их классной жизни. Он слышал обрывки их речей. «А мой-то...», «А ваша-то...».

Он склонился над перилами и увидел, как мама спускается по лестнице. Он хотел догнать ее и хотя бы сказать: «Пока». Удивился слегка, что она уже уходит. Но передумал бежать за ней. Решил, что если она его не заметит, то будет гораздо лучше. И в который уже раз нащупал в кармане обжигающее пальцы кольцо.

Он ходил и искал Альбину. К нему поворачивались совсем не те лица. А на первом этаже он вдруг, как в плохом кино, лицом к лицу столкнулся с Альбиниными родителями.

– А, Женя Невский,– неожиданно приветливо протянул ему руку Марлен Андреевич. Альбинина мама сдержанно улыбнулась.– Поздравляю с окончанием! Ну, что? Поступать-то в медицинский будешь?

– Нет,– смутился Женька. Он совершенно не ожидал такого к себе отношения после того, как уволился.– В этом году точно не буду. Мне в армию осенью...

– Ну, удачи!

Встреча эта Женьку окрылила. Значит, не все так плохо, как он предполагал. И не так уж Альбинин отец на него сердится. И чего тогда она говорила, что ей за него перед отцом стыдно...

Теперь он помчался ее искать с непонятно откуда взявшейся уверенностью, что все у него получится. Он взлетел на третий этаж. В потемках коридора две тени, разлепив объятия, шарахнулись от него в разные стороны. Он подошел к дверям класса и услышал обрывок фразы: «Спорим на бутылку коньяка, что поедет?»

– А что спорить-то? Это уже и так понятно. Спорить надо было, когда бабка надвое гадала. А уж в таком-то споре точно – один подлец, другой глупец.

– Ну, как хочешь. Так уже даже и неинтересно...

Женька подумал и заходить не стал. Пошел на ухающие звуки музыки. Кто-то надрывно пел по-английски. Только слов разобрать он никак не мог. И тут он увидел ее. Она вынырнула из коридора вместе с Губко. Он позвал:

– Альбина, можно тебя на минутку?

Она чуть досадливо поморщилась, но задержалась. Подходить не стала. Он быстро приблизился к ней сам.

– Альбина, мне нужно поговорить с тобой.

– Ну, поговорим, конечно.– Она согласилась, как с само собой разумеющейся вещью. И явно собралась уже идти.– Потом только, хорошо?..

– Когда потом? – настойчиво спросил он ей вслед.

– Ну что, времени, что ли, не найдется? – крикнула она, уже стуча каблучками по лестнице.– Пошли! Чего ты там стоишь?

И он, не веря себе от счастья, что она зовет его с собой, помчался следом. Но в толпе танцующих в зале он опять ее потерял. И захотел треснуть кулаком об стену, так ему мешало это всеобщее ликование. Начался медленный танец под чудесную музыку Yesterday. Он огляделся и увидел, как сиреневое платье обнимают за талию чьи-то руки в светлом пиджаке. Он не смог на это спокойно смотреть. Он терял остатки самообладания.

Вышел из зала. Опять куда-то побрел. И тут в него вцепилась неприятная ему с детства Николаева, единственная девчонка, с которой он в своей жизни подрался. Так навсегда и остался у него неприятный осадок, а все потому, что била-то, в основном, она. Учебником по лицу. А то, чем он ей отвечал, похоже, так до цели и не доходило.

Но сейчас она тянула его за собой. Улыбалась загадочно и многообещающе. И говорила:

– Пойдем.

Не мог же он ей сопротивляться, как в детстве. И она притащила его обратно в зал и сказала:

– Потанцуй со мной.

– Я не умею,– попробовал отбояриться он. Но характер у Николаевой остался тем же, что в детстве. Спасибо, что по голове не била. Отпускать добычу она не желала.

И он покорился. Перетерпел ее руки у себя на плечах, хотя этот жест после увольнения из больницы казался ему самым отвратительным на свете. Руки его от безысходности легли на ее талию. И ему казалось, что он переминается с ноги на ногу вокруг круглой и гладкой осины. Он танцевал с ней, с абсолютно не нужной не только ему, но и вообще, как ему казалось, никому, и смотрел на ту, рядом с которой было на самом деле его место. Смотрел и не понимал. Как-то уж очень интимно соединила Альбина руки на шее вконец обнаглевшего Акентьева.

Когда же, наконец, ему удалось освободиться, он решительно ушел наверх. В классе его встретили неожиданно радостно:

– О! Проспектус! Привет тебе, старикашка! – Марков, Перельман и еще двое из параллельного класса сидели на столе и пили шампанское.

– Иди к нам! Давай! С нами!

Они быстренько налили ему шампанского и плеснули туда водочки. Он опять обрадовался тому, что удачно зашел. А через какое-то время его вообще перестало что-либо беспокоить. Подозрительно пошатывался мир вокруг. Отвратительно сладкими казались эклеры. А подошедшая к ним Ирка Губко стала показывать какие-то несусветные фокусы, заглатывая буше целиком. Он смотрел на это чудо, и его поташнивало. А потом они приоткрыли окошко и стали бросаться этими кошмарными приторными эклерами. И бросали они их почему-то вверх. Так им казалось, что эклеры улетают куда-то и на голову никому не падают.