Цедро вскрикнул, отшатнулся, вынул монокль в роговой оправе и, полуоткрыв рот, стал всматриваться в Рафала.

– Кшись!.. Сандомир, Висла, ночная прогулка под Завихост…

– Рафал! – проговорил вполголоса Кшись, подходя к нему и тараща свои близорукие глаза.

– Он самый, братец…

– Что ты тут делаешь? – пробормотал ошеломленный Кшись, оглядывая сверху донизу его наряд и стараясь не смотреть ему в лицо.

– Долгая история, а свидетелей тут слишком много. Хочешь ли ты помочь мне в беде?

– Ну разумеется!.. Господи… Рафусь… Ольбромский… Это ты!

– Я все расскажу тебе в другой раз, только сейчас не спрашивай меня ни о чем.

– Скажи мне только одно, ради бога! Откуда ты взялся?

– Я иду по направлению к Кракову.

– Идешь?

– Да.

– Господи! Да почему же ты идешь пешком?

– Потому что я в страшной нужде.

– Рафал!

– Я умираю с голоду.

– Боже милостивый! Яцек, погребец! Валек! – крикнул Цедро, наклоняя к Рафалу свое красивое лицо так, точно собирался поцеловаться с ним.

Однако он тотчас же отпрянул в ужасе, почувствовав исходивший от недавнего узника отвратительный запах пота и истлевшего на теле белья.

Лакей и кучер внесли погребец с дорожными припасами, накрыли стол скатертью, и через минуту Рафал на глазах у изумленных свидетелей его жалкого положения жадно пил бургундское, уписывал цыплят, жаркое и сладости. Цедро сам подавал ему с нервной поспешностью. Через некоторое время он повернулся к слугам, что-то обдумывая… Затем обратился к корчмарю:

– Нет ли у вас тут отдельной комнаты?

– Нет, сударь, отдельной нет.

– В таком случае…

Повысив голос, он крикнул:

– Я просил, черт возьми, чтобы все вышли отсюда. Я хочу остаться один на один со своим другом. Принесите мне сюда чемодан и убирайтесь вон!

Вскоре Рафал увидел разложенное на столе белье товарища.

– Сам не знаю, как быть, – проговорил Кшись. – Нельзя же, чтобы мой лакей и кучер видели, что ты переодеваешься в мой костюм. Пожалуй, оставайся в том, что на тебе надето. Только поскорее перемени белье!

Цедро отвернулся и стал караулить у двери, а Рафал быстро переодевался. Отвратительные истлевшие лохмотья, которые были на нем, он свернул и спрятал под полу своей рваной куртки.

– Давай сюда! – крикнул ему Цедро. – Слуга выбросит…

– Нет!

– Тогда давай, я сам…

– Нет, это только я могу сделать, – прошептал Рафал с болезненной иронической улыбкой. – Это моя прежняя жизнь. Только я сам могу отбросить ее прочь…

Он встал из-за стола и вышел во двор. Обойдя корчму, он увидел навозную кучу и бросил туда свой отвратительный сверток. После этого Рафал прислонился к стене и многое за короткий миг передумал. Все время он чувствовал свою измену, которая, словно гранитная глыба, давила ему грудь. Он хотел встряхнуться и поверить, что близится покой, но мог это сделать лишь в той степени, в какой больная рука может сдвинуть гранитную глыбу. Тяжело вздохнув, он вернулся к товарищу. Тот собирался уже в путь.

– Ты говорил мне, – сказал Цедро, – что идешь по направлению к Кракову. Я еду прямо в Тарнов, к себе. Краков объезжаю. Но если тебе нужно, давай покатим в Краков.

– Упаси бог! – воскликнул Ольбромский. – У меня нет ни малейшего желания видеть Краков.

– Скажи мне… или нет, потом, то есть… не хотел ли бы ты вернуться домой, в Тарнины?

Рафал глубоко задумался.

– Правду сказать, – медленно произнес он, – я ничего не хотел ни сегодня, ни вчера, ни третьего дня… я думал только о том, как бы не умереть под забором с голоду…

– Помилуй!

– Конечно… надо будет поехать домой.

– Послушай!..

– Хотя в таком необычном костюме возвращаться в родной дом… Брр!

– Вот то-то и оно, вот то-то и оно! – торопливо воскликнул Кшиштоф.

– Но что же мне делать? Я ведь как труп. Я перенес очень тяжелую болезнь…

– Я так и думал. Послушай, поедем ко мне.

– Как? В Ольшину?

– Не в Ольшину, а прямо ко мне. У меня есть свое собственное именьице.

– Свое собственное?

– А как же? Стеклосы!

– Помилуй! Мне стыдно возвращаться в родной дом, а как же я поеду к тебе! Что скажет твой отец, когда увидит меня?

– Прежде всего мы поедем в Тарнов. Там ты превратишься в записного франта. Нужно только, чтобы не знал никто из прислуги. А что касается отца, то поверь мне, он примет тебя, как родного сына. Ведь мы друг другу, кажется, сродни. Словом… Рафал, я тебя умоляю.

Он произнес эти слова своим прежним, детским, сандомирским голосом.