Шрифт:
Лицо у Трепки забавно сморщилось. Он язвительно смеялся.
– Мне вас, сударь, не жаль… – процедил он сквозь зубы, прищурив глаза. – Зря вы трудились.
– Зря!
– Совершенно зря.
– Так… – передразнил его Кшиштоф и быстро заходил по комнате. – Зарыться в деревне, отгородиться на своем гумне от всего света, а там хоть трава не расти. Какое мне дело?… Не при мне началось, не при мнеи кончится!
– А знаете, сударь, вы вот смеетесь, а попали в самую точку. Повернуться спиной и делать свое дело – вот и все. Нечего, нечего гнуть шею да все смягчать. Вы прекрасно изволили заметить: не при нас началось, не при нас и кончится! Не так-то легко нас с кашей съесть, как кажется какому-нибудь прусскому чиновнику. Дело надо делать! Да! Сплошная целина, не тронутая сохой. Жизни не хватит, чтобы хоть клочок ее поднять, а вы, сударь, свое время, силы, душу и разум тратите на высиживание в приемных. У вас хватает честолюбия на то, чтобы за деньги выхлопотать себе чужеземный титул, но не хватает его на то, чтобы разбудить в себе гордость.
– Если ты можешь сказать, что я только это…
– Я не говорю, что только это… Но я знаю человеческую натуру. Подлая она, эта натура. По себе знаю. Да и в жизни насмотрелся. Видал я, как чистые души превращались в подлый прах, который они на словах презирали. За несколько лет средство превращается в цель, особенно под воздействием нежной дамской ручки.
– Ну, уже сел на своего конька!
– Да, сел… Всякий раз, когда вы, сударь, изволите возвращаться с берегов голубого Дуная, я смотрю с неприязнью, не едут ли за вами немецкие перины да колыбельки.
– Эх ты, черт болотный! Нечего мне больше с тобой разговаривать. Пойдем, Рафал, я покажу тебе нору этой крысы.
– Чего это вдруг!
– Так, хочу показать тебя в неприкрашенном виде.
С этими словами молодой Цедро отворил дверь в соседнюю комнату и показал ее Рафалу. Комнату эту, видно, давно не белили, потому что крепкие, побуревшие лиственничные балки во многих местах проглядывали из-под известки. Вся стена в глубине комнаты была уставлена огромными полками самой грубой плотничной работы, а на полках в беспорядке валялись груды книг. Кипы журналов и газет высились на широком столе посредине комнаты. Тут и там висели на стенах географические карты, старинные гравюры и карикатуры. В темном углу стояла сосновая кровать с тощей постелью, а над нею висело оружие: пистолеты, штуцеры, двустволка и охотничьи принадлежности.
– Вот тут он сидит и вынашивает свои богомерзкие мысли.
– О болезнях копыт да морды, о чуме да вертячке, – отрезал Трепка.
Непреодолимое отвращение овладело Рафалом при виде такого множества книг. С некоторых пор это часто с ним бывало. Он почувствовал, что его точно кошмар давит во сне. Трепка, обладавший большой наблюдательностью, не дал этому чувству овладеть гостем. Он занялся им с заботливостью здорового человека, который следит за всем, что делается вокруг, и всегда держит себя в руках. Чтобы отвести внимание присутствующих от книг, столь неприятных шляхетскому глазу, Трепка стал показывать ружья и своры.
– Так ты эту гору бумаги исписал только про язвы да заволоки, – продолжал приставать Кшиштоф.
– Нет, почему же, про мотылей тоже.
– А про политику у тебя нет ни на грош!
– На грош, может, и наберется, но только я сам не рекомендую этот никчемный товар.
– Так тебе эта никчемная политика опротивела после того, как ты столько лет ею занимался?
– Совершенно верно… Политики, знатоки, прозорливцы! Да одно хорошо вспаханное поле, одна вырытая с толком канава для спуска воды и осушки заболоченной с незапамятных времен земли больше для меня значат, чем сотня брошюр об управлении народом.
– Слепота! Тысячу раз говорю тебе: слепота! – кричал Цедро, наклонившись к своему другу и устремив на него близорукие глаза.
– Нет! Я знаю что говорю!
– Нет! Ты не знаешь немцев! Это не народ, а какой-то грозный орден, организованный разумно и без всяких стеснений для того, чтобы стереть с лица земли таких вот, как мы, мечтателей-землеробов. На Лабе, на Влтаве! Послушай!..
– Я все это видел. Я подсмеиваюсь над немцем, пока тружусь на земле, на своей ли, или на чужой. Да и какой прок, если ты хоть сто раз заглянешь в статуты их ордена, а сам своих не создашь? Ты думаешь, наша славянская душа преобразится в немецкую только оттого, что мы будем смотреть на них да учиться? Никогда! Мы народ иной, особенный. Ты нацелься на то, что составляет твою натуру и твою силу, – на земледелие, которое в твоих руках не приносит сейчас никакой пользы. Если тебе удастся извлечь из него все, что только возможно, так весь немецкий орден на тебе одном зубы сломает.
– Я не понимаю, что ты говоришь… Я прихожу в отчаяние, когда вижу, что творится вокруг, когда чувствую в разговорах, что нас хотят уничтожить, стереть с лица земли… Немец со мной любезно разговаривает, мило развлекается, а сам тем временем нащупывает почву…
– Уничтожить, – засмеялся Трепка. – Стереть с лица земли… Кто меня тут сотрет с лица земли, кто меня уничтожит в Стоклосах? А ну-ка, пускай приходят со своими планами и замыслами, – говорил он, хватая Цедро за руку. – Да мужики, которых я научу работать, жить, думать…
– А я тебе говорю, что ты жестоко ошибаешься! Я заглянул им в душу, притворясь дурачком, проник в их тайные мысли. Под шелест шелков в салонах, на шумных балах я следил за их замыслами. Эти люди ни перед чем не остановятся. Знаешь, – воскликнул он, бледнея от негодования, – они могут сделать так, что эти самые твои мужики ночью подойдут к твоему дому, вытащат тебя из постели и снесут тебе голову топором!.. Вот куда они метят со своей политикой…
Трепка весело смеялся.