Мороз пробежал по коже путников. На губах у Рафала медленно зазмеилась тюремная его усмешка, которая исчезла с его губ давно уже, очень давно, со времени отдыха в Стоклосах.

– Баум, Баум… любопытно, не сын ли это советника?… – сказал какой-то мещанин, закутанный по самые уши в теплую шубу.

– Угадали, сударь, он самый и есть, сын советника, – ответил кто-то из толпы.

– Ну, ему старик выпросит помилование!

– Это у военного-то суда? Как же. Держи карман шире!

– У Высекерского тоже брат чиновник, он тоже мог бы рассчитывать на протекцию, да только где уж там! Три крюка ввинчены в перекладину.

– Скажите, люди добрые, а кто же будет болтаться на третьем?

– Не знаю, сударыня.

– И надо было соплякам соваться?

– Эх-эх! Горячие головы, сударь! Охота пришла повоевать.

– Молодо-зелено.

– Вот и повоевали молодчики!

– Верно говорите, сударь. Мундир с позументами понравился дуракам. Захотелось парле франсе. А тут драгун следом – и за полу цап! Теперь тебе веревка парле франсе покажет.

– Сердце разрывается…

– Зато другим наука…

– Иначе с ними не справишься, того гляди все бросятся за Пилицу, работать никто не захочет.

– Что верно, то верно! У моего парнишки тоже вон пушок на верхней губе пробивается. Сердце ноет, как подумаешь. Вон стоит, глядит… Постой, погляди! Расхочется, как увидишь да понюхаешь, чем это пахнет!

– Говорили, будто они шли между кордонами, как я с вами, сударыня, между лотками на Клепарском рынке.

– Да разве они что-нибудь соображают! Совсем полоумные!

– Это все бесшабашная молодость, сударыня. Кровь-то у них в сердце кипит, так и толкает их: уходи, уходи… Не сидится им, видите ли, на месте…

– Едут, едут! – раздалось в толпе.

– Кто едет?

– Драгуны едут! Конница! Зеленые драгуны Левенштейна!

– Белые драгуны за ними!

– Гессенские драгуны!

– Карабинеры за ними!

– Белые альтганы за ними!

– Барабаны бьют… Слышите… По покойнику!

– Что это?

– Перезвон по покойнику!

– Перезвон, перезвон!

На Славковской улице раздался глухой и низкий барабанный бой, и народ шарахнулся от этих жутких звуков. Гомон любопытной толпы становился все громче, все сильней – казалось, он заглушит барабанный бой. Нечто неописуемое, от чего словно железным обручем сжималось сердце, было в этих все более и более возбужденных и как будто радостных криках толпы. Подталкиваемые и увлекаемые ею, Цедро и Ольбромский шли, вернее текли вместе с массой, устремив глаза на голый желтый столб с поперечной перекладиной. Вдали, в темном зеве улиц, за опустевшими площадями, в придавленной груди города раздался одинокий медный голос колокола.

Толпа хлынула с улиц и, взобравшись на валы, усеяла развалины каменных стен. Звеня подковами, сбруей и оружием, медленно двигалась конница. За ней посреди улицы шла пехота. Мерно и неустанно били барабаны, словно взволнованное сердце толпы. Неожиданно над морем голов показались три фигуры. Три бледные тени. Руки у них были связаны за спиной, шеи обнажены… Они смело вышли вперед…

Толпа смолкла, съежилась, замерла и застыла. Барабанный бой тоже сразу оборвался. Гробовая тишина. Не смолк только одинокий колокол.

Издали донесся чей-то голос, похожий на детский лепет, голос странный и жуткий, смешной в этой огромной толпе. Долго звучал он, и слова сливались в хаос непонятных звуков… Но вот он стих.

Тогда на помосте эшафота появилась четвертая фигура. Приглушенный вздох пробежал по толпе. В страхе и трепете всколыхнулось море голов.

Человек подошел к приговоренным и развязал руки первому. Потом он взял его за руку и свел с помоста.

Толпа вздохнула. Тихий шепот, словно шелест листвы в березовой чаще перед грозой, пробежал из конца в конец площади:

– Высекерский, Высекерский, Высекерский…

Палач снова медленно поднялся по ступеням. В мертвой тишине слышно было только, как недавно сбитые ступени скрипят под его тяжелыми шагами. Он развязал руки второму приговоренному и тоже свел его вниз.

Толпа громче, радостнее зашумела:

– Баум, Баум…

Море голов дрогнуло, и из уст в уста понеслась радостная весть:

– Слава богу!

– С нами бог…

– В солдаты отдали!

– Навсегда!