Шрифт:
На следующий день около полудня его нашли спящим на полу, в нескольких шагах от постели, с левой ногой, втиснутой в рукав модного фрака, который он, правда, разорвал по швам, но все-таки натянул на ногу до самого колена.
Такова была странная судьба одного из самых красивых фраков, одного из первых в Западной Галиции синих фраков соседа Тарговского из-под Завихоста.
Poetica [39]
Рафал сидел на стуле, поджав ноги, запустив пальцы в волосы и, как учитель в хедере, выкрикивал:
39
Поэтика (лат.).
– Tetrameter dactylicus catalecticus in bisyllabam, seu versus Alcmanius. [40]
А потом, изменив голос:
– Ibimus, о socii comitesque… [41]
И опять тонко сначала:
– Trimeter dactylicus catalecticus in syllabam, seu versus Archilochius minor… [42]
А потом:
– Interitura siraul… [43]
Он останавливался на минуту, лукаво поглядывал на своего товарища и родственника, Кшиштофа Цедро, и, скорчив шутовскую рожу, фальцетом декламировал:
40
Дактилический тетраметр, усеченный на два слога, или Алкманов стих (лат.).
41
Двинемся, о спутники и союзники… (лат.)
42
Дактилический триметр, усеченный на один слог, или малый Архилохов стих… (лат.)
43
Вместе идущая на смерть… (лат.)
– Dimeter trochaicus catalecticus in syllabam, seu versus Euripidaeus. [44]
Кшиштоф в ответ скандировал нараспев, как семинарист:
– Truditur dies die… [45]
– Dimeter trochaicus acatalecticus cum anacrusi, vel versus Alcaicus enneasyllabus… [46]
Цедро подтягивал:
– Fastidit umbrosamque ripam… [47]
Через некоторое время они для разнообразия менялись ролями. Кшись начинал приятным, звучным голосом, корча потешные рожи:
44
Трохеический диметр, усеченный на один слог, или Еврипидов стих (лат.).
45
День сменяется днем… (лат.)
46
Неусеченный трохеический диметр с анакрузой, и\и Алкеев девятисложный стих… (лат.)
47
Отвергает, и тенистый берег… (лат.)
– Versus simpliciter dactylicus vel Aristophaneus… [48]
А Рафал отвечал:
– Lydia, die, per omnes… [49]
– Лидия, Лидия, Лидия… – прошептал Кшись, щуря глаза.
– Убирайся ко всем Аристофанам!
– «Поведай, о Лидия, почему ты желаешь любовью сгубить его, Сибариса? Почему опротивело Марсово поле ему, некогда столь терпеливому к пыли и зною…»
– Убирайся, говорю тебе, не то смертью погибнешь!
48
Простой дактилический стих, или Аристофанов… (лат.)
49
Лидия, скажи мне всеми… (лат.)
– Перечитай, Сибарис, со вниманием и проникновением сочиненьице старого оратора Марка Туллия Цицерона «De consolatione». [50]
– Ты кончишь сегодня?! Versus Archilochius maior, tetrameter dactylicus… [51]
С глубокой скорбью вздыхая, точно читая надгробную речь, а не радостную весеннюю песенку Горация, Рафал возглашал:
– Nunc decet aut viridi nitidum caput impedire myrto… [52] И, как бы продолжая, с самым мрачным видом проскандировал замогильным голосом:
50
«De consolatione»– «Об утешении».
51
Большой Архилохов стих, дактилический тетраметр… (лат.)
52
Теперь надлежит увить блестящие волосы зеленым миртом… (лат.)
– Пойми ты, башкой своей «умащенной благовониями», что тут ничего не поделаешь. Хочешь не хочешь, а приходится согласиться с невинной и сладкой истиной, которую изрек лысый насмешник: «Ut homines mortem vel optare incipiant, vel certe timere d'esistant. [53] Это ведь так просто и легко выполнимо…
– А вот посмотрю я сегодня, боишься ты смерти или нет.
53
«Чтобы люди начали желать смерти или по крайней мере перестали страшиться ее…» (лат.)
– Не боюсь, Рафця.
– Macte! [54]
– Скажи мне, волосы длинные, светлые, светлые, светлые… Lydia, die, per omnes te deos oro, cur properes amando perdere… [55]
Рафал сидел, подперев подбородок кулаками, вперив глаза в окно. Перед ним расстилалась бесконечная даль. Широко разлившиеся воды Вислы, вздуваясь, терялись в дожде и тумане. Смутно серели погруженные в воду вербы. Словно отражения облаков, маячили по временам окаймленные ивняком луга, широкая равнина на правом берегу с местечками, узкими лентами деревень и полосами лесов. Рафал тщетно искал глазами дома Надбжежа и Тшесни и парки Дзикова, разросшиеся, как леса. Этот ландшафт будил странное чувство тревоги. Как темная дождевая туча охватывает небо, меняя свои очертания, так охватывала душу смутная жажда новых впечатлений, великих и упоительных тайн. Охватывала медленно, тихо, безмолвно… Казалось, что это просто скука, но она вдруг наплывала так властно, что раздражала, как пронзительный лязг железа.
54
Прекрасно, отлично! (лат.)
55
Лидия, скажи мне, всеми богами тебя заклинаю, зачем, любя, смешишь погубить… (лат.)
Но вот она миновала, уплыла.
Вслед за нею потянулись сладкие грезы, долгие, бесконечные мечты, воспоминания о том, чего никогда не бывало, пришла удивительная тоска, от которой кипят слезы, тоска о настоящем счастье, которое кроется где-то там, во мгле. Неясные мысли роились в уме и расплывались в сонных видениях. Лунная ночь, все подернуто сияньем вокруг… Над лугами висит ровная пелена тумана. Верхом на коне он врезается в эту мглу, он скачет, едва касаясь стремян носками сапог. Чудно пахнет скошенными травами, сырым и холодным осенним сеном. От Вислы из зарослей ивняка тянет холодом. Место, по которому он едет ночью один, кажется ему чужим, незнакомым. Какое страшное место! Роса и паутина белеют в лунном сиянии. В глубоких оврагах тишина… Чудится, будто кто-то крадется за тобой по этим оврагам, несется следом за скачущим конем. Цепляется, как паутина, а когда остановишь коня и прислушаешься, замирает беззвучно. Глянешь назад – ничего, только серебристая роса спит под покровом ночного тумана…