Ольбромский наклонился, чтобы рассмотреть в дыму, что это за люди; но конь его прянул и шарахнулся всем корпусом, словно потрясенный ужасным зрелищем. Он захрапел, как когда-то издыхающая Баська, встал на дыбы и грянулся с размаху на передние колени. Рафал вырвал из стремян ноги и соскочил на землю. Конь его дрожал всем телом. Задние ноги у него сводило судорогой, кожа на них вздулась. Мордой он тыкался в землю, а языком лизал воздух. Тут только Рафал увидел, что из брюха у животного вываливаются внутренности и ручьем льется кровь. Он оставил коня и побрел, сам не зная куда. Вскоре он очутился в рядах разведчиков. В глаза ему бросились знакомые цвета: желтые воротники, желто-зеленые погоны и зеленые перья на шапках.

Разведчики стояли почти по колено в болоте. Они заряжали карабины без команды. Стреляли. Любопытство Рафала было так возбуждено, что он спотыкался о кочки, пни, сучья, перелезал через тела убитых, но упрямо подвигался вперед. Он не видел ни одного лица. Так Рафал дошел до взводов, которые стреляли, почти не целясь. Это происходило в нескольких десятках шагов от него. За дымом ничего не было видно. За каждым толстым деревом прятался солдат, он заряжал ружье и стрелял, заряжал и стрелял.

Рафал схватил лежавший на земле карабин и стал в строй.

– Равняйсь! – все время кричал молоденький офицер, пытаясь выстроить колонну и двинуться с нею вперед.

Все попытки его были тщетны. Люди падали ежеминутно. Град пуль косил их. Из-за деревьев показались солдаты с бледными лицами и испуганными глазами. Это были батальоны Вукасовича под командой полковника барона Пабельковена. Сомкнутым строем, насколько это было возможно между деревьями, шли они вперед. Рафал в остолбенении смотрел на их высокие шапки и скрещенные на груди белые ремни.

«Да ведь это, черт возьми, они…» – успел он только подумать.

При виде неприятеля солдаты батальона Годебского схватились за оружие и бросились вперед. Рафал, охваченный диким порывом, пошел с ними…

Солдаты напали на пехоту Вукасовича с мужицкой яростью. Они кололи пехотинцев штыками, били прикладами просто, без всяких военных затей, по-мужицки…

Рафал, не владевший штыком, схватил старый прусский карабин за конец ствола и стал изо всех сил колотить им врагов. Его примеру последовали остальные. Увидев вокруг себя кучу своих, Рафал стал не командовать, а распоряжаться, как шляхтич мужиками на пожаре:

– Да бей же! Ведь это немцы! Не сдавайсь!

Солдаты врезались во вражеские ряды, бросались на окровавленные штыки, на дула, с которых стекала кровь.

Недолго длился этот мужественный порыв. Вскоре разведчики вынуждены были отступить. Австрийские солдаты спускались на них с возвышенности, шли сомкнутой, огромной колонной в три тысячи человек. Это были батальоны Вейденфельда, батальон Давидовича и семиградско-волошский полк.

Разведчики отступали, все глубже проваливаясь в болото, отбиваясь, отстреливаясь, устилая трупами поле боя. Австрийцы врезались в ольшаник огромными толпами и захватывали весь лес. Польские стрелки отступали все в большем беспорядке. Волна паники заливала их медленно, словно струи частого, все усиливающегося дождя. Тщетно офицеры саблями гнали их в бой. Тщетно с обнаженной шпагой в руке толкал их вперед своим конем Годебский…

Рафал очутился в охваченной паникой, сбившейся толпе, в которой люди давили друг друга. По пояс в ржавом болоте они, уже переругиваясь, пробивались к плотине. Выбравшись на место потверже и протерев глаза, Рафал увидел впереди дорогу к плотине, на которой он недавно стоял с генералом. Теперь к ней бежал деморализованный батальон. Вскоре солдаты запрудили всю дорогу, сбившись в кучу они что-то кричали хриплыми голосами. Впереди гремели пушки. Снаряды шлепались в озеро и косили желтые камыши.

Вдруг со стороны Рашина прискакал галопом конный отряд. Во главе его ехал князь Юзеф.

За князем мчался Пеллетье и десятка полтора адъютантов. Рафал узнал всех, хотя совершенно не думал о том, кого он видит. Он только смотрел, чтобы его не столкнули в озеро.

«Анизетка, Шпилька…» – подумал он, присмотревшись через минуту к адъютантам.

Князь огненным взором окинул разгромленный батальон. Солдаты, завидев его, опомнились, стали кое-как строиться и поворачивать к ольшанику. Главнокомандующий сошел с коня и, не вынимая изо рта коротенькой трубки br^ulegueule, [559] шагнул в толпу солдат. У крайнего солдата он взял из рук карабин и крикнул:

– За мной, братцы!

Солдаты только выбрались из вязкой грязи, и все как один двинулись вперед. С бешенством, с яростью, со злобой они так неожиданно ринулись на австрийскую пехоту, точно выросли из-под земли или выскочили из засады. Князь шел в шеренге, сражаясь, как простой солдат. Никогда битва не была более ожесточенной. Первые ряды австрийцев врезались в наступающих и втаптывали их в болото. Негде было сражаться. Всякий, кто находился на поле боя, должен был погибнуть. Сами австрийские офицеры, чтобы выиграть место, вынуждены были отдать приказ задним рядам колонны отступить. В несколько минут ольшаник был отбит до самой деревушки. Там тоже кипела страшная битва. Австрийцы взбирались на укрепленные хаты, отвоевывая каждую пядь земли, каждый ров, каждый засек. Сверху, с потолков, из-за досок, из-за углов, из отверстий и щелей их разил беспрестанно град пуль. Но уже с трех сторон – от Пухал, с поля и Яворова – деревушка была окружена. Весь второй пехотный полк шел на нее сплошными рядами. Австрийцы уже отдирали руками доски, разрушали засеки, вытаскивали бревна. Князь Юзеф вызвал через адъютанта Красинского первый батальон первого полка, который вместе с артиллерией стрелял беспрерывно, и с двенадцатью ротами напал на осаждавших деревушку австрийцев. В первой шеренге шел поручик Скшинецкий. В несколько минут австрийцы были отброшены штыками в поле. Одновременно три легких орудия, доставленные в Фаленты из Рашина, усилили артиллерийский огонь. Стрелки, окруженные а деревушке, которыми командовал сам Сокольницкий, приветствовали князя громкими кликами.