Гигант жестко усмехнулся.

— Один крейсер через три месяца! Как всегда, слишком мало и слишком поздно.

— Если на Эльдорадо действительно придется объявить карантин, даже ММБ ничего не сможет поделать. Общественное мнение обернется против него. Земляне, как вы знаете, решительно настроены против любой колониальной войны, хотя и допускают некие «полицейские акции». Но это опасная игра, Тераи! Никто не поручится, что карантин будет вскоре снят. И вы знаете, что это означает для вас: если вы останетесь на Эльдорадо, вы не сможете его покинуть. Вокруг планеты будет установлено поле космических мин.

— Я люблю Эльдорадо. А карантин, по закону, не может продолжаться более десяти лет. Я подожду…

— Будь по-вашему! Я мог бы вас арестовать, и, наверное, так и нужно было бы сделать. Ваш план слишком рискован, но, черт меня побери, я начинаю думать, что это единственно возможный выход. Когда вы улетаете?

Тераи на мгновение задумался.

— Через три дня. Сначала я попытаюсь повидаться с мисс Гендерсон.

— Желаю удачи. Держите нас в курсе дела. Но прежде всего зайдите к нашим психотехникам. Вас проводят.

Секретарша в ММБ попалась хорошенькая.

— Я хотел бы видеть господина Гендерсона.

— Вам назначен прием? Нет? В таком случае это невозможно. Совершенно невозможно! Господин Гендерсон очень занят.

— Ничего, для меня он найдет время. Извольте сообщить, что Тераи Лапрад хочет срочно его видеть. — Секретарша отпрыгнула. Тераи усмехнулся.

— Хм, понятно! Я здесь людоед. Ну полно, будьте любезны, позвоните!

С неуверенным видом она взяла микрофон, прошептала несколько слов и была поражена, услышав ответ.

— Подождите минуту! За вами сейчас придут. — Он подождал, смеха ради разглядывая красотку так пристально и откровенно, что та покраснела от смущения.

Тераи никогда не видел человека, который пришел за ним, но узнал его сразу. Затянутый в черный мундир — почему это все диктаторы или кандидаты в диктаторы, провались они все в преисподнюю, так любят мрачные цвета, — он был немного ниже геолога, но, пожалуй, шире в плечах, с бочкообразной грудью и свисающими до коленей узловатыми руками: Горилла Джо, любимый телохранитель Гендерсона, точно такой, каким его не раз описывала Стелла.

— Лапрад?

— Да.

— Идите за мной!

Его ввели в маленькую комнату, где за столом, положив перед собой пистолет, сидел второй охранник в черном мундире.

— Мы должны вас обыскать.

— Пожалуйста! У меня нет с собой оружия.

Кабина лифта, в которую они затем вошли, была слишком мала для двух таких великанов. Горилла Джо воспользовался теснотой, чтобы шепнуть Тераи:

— Слушай, ты, смотри, без фокусов, иначе я тебя пристрелю. Откровенно говоря, я давно об этом мечтаю!

— В самом деле? Но почему?

Горилла Джо не ответил.

Двое вооруженных охранников дежурили у кабинета Гендерсона. Сам он стоял спиной к двери и задумчиво смотрел в окно.

— Спасибо, Джо, — сказал он, оборачиваясь. — Оставь нас одних.

— Но, шеф…

— С каких пор я должен повторять приказы?

Горилла Джо поник и вышел.

Гендерсону было за пятьдесят, волосы его поседели, голубые глаза смотрели жестко и холодно. Высокий и худощавый, он уже начинал слегка сутулиться. Внезапно черты его лица смягчились, и он улыбнулся широко и открыто: эта улыбка сразу напомнила Тераи Стеллу.

— Присаживайтесь, месье Лапрад. Я как раз собирался послать в отель записку и пригласить вас сюда. Курите? Вот сигара, настоящий гаванский табак, а не водоросли с гидропонных плантаций!

Тераи погрузился в кожаное кресло, закинул ногу на ногу.

— Мы с вами враги, Лапрад, точнее — вы мой враг, потому что вы первый объявили мне войну. Это печально, а главное, бессмысленно. Чем обязан удовольствию видеть вас?

— Вы знаете, что я был проводником вашей дочери на Эльдорадо, не так ли?

— Да, и я вам за это благодарен. Без вас она не сумела бы собрать такой ценный материал, да и сама могла погибнуть. Я ведь даже и не подозревал истинного положения вещей, когда посылал ее на Эльдорадо.

— Значит, вы признаете, что это вы послали ее? — Гендерсон снисходительно улыбнулся.

— Послушайте, Лапрад, какой смысл нам с вами лгать друг другу?

— Я хотел бы знать, что со Стеллой, и, если можно, повидать ее.

Гендерсон резко наклонился к нему.

— Вы любите ее?