Мадам Иверсен сидела в своем саду и ждала его. Он упал возле ее ног и прижался своим горящим лицом к мокрой от росы траве. Кроме шума воды, бьющейся о камни, ничто не нарушало вечерней тишины. Было уже поздно, внучки спали.

Прошло немало времени, прежде чем Ханс Кристиан заговорил.

— Я должен заставить ее поехать со мной в Копенгаген.

Вдова спокойно кивнула.

— Ты сказал ей об этом? — Затем после паузы старая женщина сама ответила на свой вопрос: — Она не поедет. Она не сможет покинуть Оденсе.

— Но она убивает себя здесь, — вырвалось у Ханса. — Вы понимаете это! Я не могу уехать и оставить ее в таком состоянии! Но самой горькой для меня мыслью является то… — он заколебался. Но молчание вдовы было понимающим, а вечерняя мгла скрывала его лицо. — То, что я был рожден таким низким существом.

Он услышал невольный вздох мадам Иверсен, но быстро продолжил, словно какая-то неведомая сила вытягивала из него слова.

— Вся моя жизнь была борьбой против моего рождения. Я был вынужден жить в грубой и безобразной действительности, хотя стремился к прекрасным вещам. Найти мать опустившейся ниже последнего уровня человеческого достоинства — вот каков ответ на все мои амбиции! Как я могу возвыситься над тем, что является мне родным? Как?

В горле старой дамы пересохло, и руки ее тряслись, но она постаралась ответить как можно спокойнее:

— Не сможешь до тех пор, пока сам не захочешь этого. Я здесь сидела до темноты и вязала шапочку для своей самой младшей внучки. Вчера я закончила пару носков для ее отца. Обе вещи сделаны из одной и той же шерсти, но они имеют разное предназначение. Носки будут спрятаны под штанами, а шапочкой будет наслаждаться не только сама малышка, но и другие.

Дама взяла его голову обеими руками и прижала к себе. Ее белый фартук так же служил разным целям, одной из них было утирание детских слез. Она провела рукой по соломенным волосам, которые казались седыми в вечерних сумерках.

— Внизу канала, на другой стороне деревни есть дом для старых людей, — через некоторое время произнесла мадам Иверсен, словно рассказывая историю. — Я часто прохожу мимо него. Вокруг него есть большие деревья и сад. Сам по себе дом большой и удобный. О ней будут заботиться. Плата небольшая, ты сможешь себе ее позволить.

— Вы думаете, они возьмут ее?

— Я уверена в этом. Это будет самое лучшее, что ты сможешь для нее сделать.

В этой фразе было намного больше убеждения, чем рассчитывала даже сама вдова. Она понимала, что Анне-Марии при желании удастся ускользнуть из-под бдительного ока санитаров. Но Ханс этого не знал.

Он сжал ее руку и поднялся с мокрой травы.

— Я утром схожу туда и все выясню. Так любезно с вашей стороны, мадам, что вы подумали об этом.

Вдова Иверсен быстро поднялась и добавила:

— Там она сможет ходить куда угодно в дневное время. И ее будут кормить и заботиться о ней. Захвати мое кресло в дом, Ханс Кристиан. Мы слишком много времени провели вне дома. Ночной воздух очень вреден в это время года.

Ханс последовал за ней в дом с креслом в руках, чувствуя себя снова молодым и счастливым. Скоро он положит конец проблеме, связанной с его матерью. Затем он будет свободен и сможет писать стихи, посвященные Элси. У него так же возникла идея прекрасной книги коротких рассказов. Над ней он сможет начать работать завтра же вечером.

Закончилось лето, а вместе с ним и отпуск. Ханс Кристиан вернулся в Копенгаген. Стопка рукописей становилась все толще и толще. По мере того как она росла, молодой автор пытался переложить на бумагу всю жизнь и энергию, которой он обладал. Тот покой, который он приобрел на берегу реки, покидал его, уступая место привычному для него нервному беспокойству.

Генриетта это понимала, что сильно ее волновало. Она стояла у подставки для вышивания и смотрела, как Ханс Кристиан отбросил в сторону один из листков и тот полетел присоединиться к своим собратьям по несчастью, лежащим на покрытой осенними листьями траве. Около часа он читал ей строчки, написанные ночью, его лицо горело, а волосы были взъерошены. Вымазанные чернилами пальцы перекладывали листки с места на место, при этом Ханс беспокойно ходил взад-вперед, ни на минуту не остановившись на месте. Он всегда был в таком состоянии, когда работал. Иногда он так и забывал лечь спать и по утрам, когда семья лишь только собиралась за завтраком, он появлялся у дверей Амалиенборга, чтобы зачитать Гетти свои ночные творения.

Сегодня, к счастью, он появился только к полудню, и Генриетта повела его под покрытый навесом угол садовой стены. Там особенно теплым было октябрьское солнце. Уже совсем скоро нельзя будет сидеть в саду. Гетти с любовью посмотрела на свои увядающие цветы. Какими мертвыми они ей казались сейчас. Но все же они только спали. Весной они проснутся навстречу новой жизни. Ее маленькие ручки были опущены, и она даже не заметила, что Ханс Кристиан замолчал.

— Гетти, тебе что, не нравится? О чем ты думаешь? — спросил он, роняя последнюю страницу на траву.