Толпа поохладела, расступилась. Сергей и Кара-кель въехали во двор, а их всадники остались на улице. Слезая с коня, Сергей увидел во дворе столпившихся слуг, вооруженных кто чем. Юсуф-мехтер, успокоясь, сидел на айване с сыном Якубом. Перед ним чадило несколько свеч в большом канделябре. Языки пламени виляли из стороны в сторону, то высвечивая, то затемняя часть айвана с перилами и кривыми деревянными колоннами. Узнав пушкаря и его ближайшего друга, Юсуф-мехтер расхрабрился.

— О, Аллах, что делается на белом свете! —воскликнул он, пожимая руки обоим. — Эти бесхвостые бараны потеряли всякий стыд и честь. Завтра же двух-трех самых горластых повешу на базарной площади, чтобы больше никто не слышал их ишачьих глоток. Проходите, друзья, выпейте по пиалке чая.

Пушкарь и сотник сели на ковер, налили в пиалы из большого фарфорового чайника. Кара-кель, прислушиваясь к доносящемуся из-за ворот ропоту, недоуменно спросил?

— Юсуф-ака, почему ты не соглашаешься с Аллакули-ханом? Отдай ему урусов, возьми с него за каждого по сотне золотых, и живи спокойно.

— Ах, дорогой Кара-кель, сразу видно, что ты — не хозяин. Твое дело съездить на аламан, привезти невольников, и делу конец. Но ты подумай, что я стану делать без урусов? Если я их отдам, то некому будет сделать к весне сто омачей, исправить триста кетменей, столько же кирок. Кто будет шить хомуты, нарезать вожжи и обтягивать кожей седла? Я мог бы отдать русских баб, но разве мужики могут прожить без них?! Да и баб отдать, — это значит забросить огороды... Юз-баши, я бы мог назвать еще тысячу разных дел, которые выполняют урусы.

— Юсуф-ака, отпусти хотя бы двух стариков — Парамона и Кузьму. От них ведь вовсе проку нет. Пусть хоть умрут на своей земле, — попросил Сергей.

— Да ты с ума сошел, Сергей-ага! — подал голос Якуб. — Если мы их отдадим, то кто же будет исправ лять ткацкие станки?! Лучше их никому эту работу не сделать.

— Дивлюсь вашему упрямству, — опечалился Сергей. — Аллакули-хан всех своих русских невольников отдал, наполовину убавил число мастеров в Чарбаге, а вы за полумертвых старцев держитесь. Я думаю, Юсуф-ака, вы зря гневите хана своим несогласием. Он терпелив, если же обозлится — всем тошно будет.

— Ничего, если с ума сойдет — свяжем, а другого на трон посадим! — дурашливо посмеиваясь, высказался сын визиря.

Мехтер вздрогнул, выругался и пнул сына в живот ногой:

— Глупец, проглоти свой длинный язык!

Якуб умолк, а гости лишь покачали головами. Оба поняли, что против Аллакули-хана назрело недовольство, и мутят хивинцев шейх-уль-ислам и Юсуф-мехтер. Что сталось бы с ханством без Аллакули-хана, Сергей представить не мог, понимал: ему и всем пушкарям стало бы худо. Закипая злобой, Сергей сощурил глаза, сказал язвительно:

— Юсуф-ака, ты доведешь хана, и он вступит в союз с русским царем и руками русских палачей удавит тебя в шейха. Жаль мне будет вас обоих. Ты подумай над моими словами. Не дразни хана в не перечь ему. По совести и по добру тебе советую!

Юсуф-мехтер вытаращил глаза, икнул, потом еще, и уже не мог остановиться. Якуб, не зная, что делать, принялся колотить отца кулаком по спине, чтобы снять наваждение, при этом он бросал уничтожающие взгляды на пушкаря.

— Дайте ему воды, — усмехаясь, сказал Сергей, я, видя, что подают пиалу с чаем, строже распорядился:

— Да не чай нужен, а вода холодная! Холодная вода его враз отрезвит!

Напившись холодной воды, мехтер немного покашлял и, возблагодарив Аллаха за то, что не дал ему задохнуться от напавшей икоты, заявил:

— Якуб, десятерых, самых никудышных, отдадим хану... Можно Кузьму со старухой и дочерями. И еще кого-то надо...

— Ну вот, как говорится, с миру по нитке — голому рубаха! — воскликнул Сергей. — Главное, подать пример хороший, а уж тогда дело пойдет. Узнает шейх, что ты раздобрился, гоже человек двадцать отбракует. Ну-да ладно, мы, однако, пойдем. Пора в дорогу собирать ся.

Сергей с Кара-келем перешли через мехтеровский двор и поднялись в пушкарский дом. Сергей окликнул Татьяну — она открыла дверь. Он зажег свечу, осветив комнату, в которой стоял дощатый стол с табуретками, а на деревянных полках чернели чугунки и керамические корчаги. Сунув руку за занавеску, Сергей достал бутыль с самогонкой, налил в пиалы. Жена, стоя у двери, прислонилась плечом к косяку, удивленно протянула:

— Чегой-то на ночь глядя за самогон взялся?

— Едем сейчас в Кунград, в Куня-Ургенч — по кишлакам, по аулам русских собирать. Аллакули решил отдать Перовскому еще четыреста человек, чтобы вызволить торгашей.

— Сереженька, радость-то! — вскрикнула Татьяна и, шагнув к нему, обняла за плечи. — Отпусти меня с Кирилкой домой! Не могу я больше тут жить... Не могу, душу всю вывернула эта чужбина!..

— Цыц, дурочка, не срами меня перед гостем! — с досадой отмахнулся Сергей. — Заладила одно и то же — отпусти да отпусти. А обо мне ты подумала?! Ты подумала, как я тут без тебя останусь!

— Ладно уж, Сереженька! — тише и печальнее заговорила Татьяна. — А то я не знаю, один ты останешься или не один. У тебя еще сыночек растет в соседском дворе, вся Хива об этом говорит. Да и имячко твоей прежней зазнобы у всех мехтеровских жен на языке. Только и слышишь от детворы: «Юлдуз — якши, Таня — яман!»