— А зачем же еще я стал бы приходить сюда? — улыбнулся Ансельмо. — Уж точно не ради одного лишь общения с тобой!

Бернардино опять повернулся спиной к портрету святой Агаты, над которым трудился, и посмотрел священнику прямо в лицо.

— И все-таки сдается мне, что ты торчишь здесь, чтобы пялить глаза на красивые женские тела. По-моему, это вполне в духе таких ханжей в рясах, как ты. Увы, твои надежды будут обмануты. Уже завтра святая Агата будет полностью одета, и не останется даже щелочки, в которую мог бы проникнуть твой похотливый взор.

Ансельмо только головой покачал. Он бы ни за что на свете не признался Бернардино в том, что на самом деле мужское тело волнует его куда сильнее женского. Впрочем, церковная эстетика не позволяла ему даже про себя проводить подобные сравнения, ведь таким, как он, закон запрещал любые чувственные наслаждения. И Ансельмо был вполне счастлив, пребывая в вечном состоянии целибата, хотя и понимал, что для Бернардино подобное состояние абсолютно чуждо. Однако все эти размышления вновь заставили его вспомнить о Симонетте ди Саронно и о том, что она давно уже не приходит к мессе. Это начинало всерьез тревожить нашего падре, хоть он и надеялся, что нежелание синьоры ди Саронно посещать церковь никак не связано с недостойным поведением Бернардино во время их первой встречи. Священник даже подумывал, а не сходить ли ему самому на виллу Кастелло. Можно ведь и на дому выслушать ее исповедь, если она, конечно, выразит желание исповедаться.

Бернардино, естественно, не мог не обратить внимания на затянувшееся молчание священника.

— Что, падре, сегодня проповедей больше не будет? Урок закончен?

Ансельмо совсем не хотелось вновь пробуждать интерес Бернардино к молоденькой вдове, так что он не стал признаваться, какое направление приняли его мысли, а попытался сказать нечто такое, что было бы художнику приятно.

— Я просто любовался твоей работой, — промолвил он, и взгляд его упал на обширный простенок в пресвитерии капеллы Маджоре, девственно-белый и нетронутый углем. Там вообще пока не было ни единой пометки — ни одного гвоздя, ни одного шнурка, которые Бернардино обычно размещал на стенах в качестве подсказки, ни одного наброска углем. Стена была пуста. — А для чего ты оставил это место, Бернардино? — спросил Ансельмо. — Может, у тебя каких-то материалов не хватает? Мне ведь кардинал дал четкие указания незамедлительно снабжать тебя деньгами и нужными материалами, как только в том возникнет необходимость.

Бернардино спрыгнул со своего насеста и, недолго думая, вытер о голую грудь перепачканные краской пальцы. Росшие у него на груди волосы сразу приобрели ярко-красный оттенок. Он задумчиво посмотрел на пустую стену у священника за спиной и неторопливо ответил:

— Нет, у меня все есть. А это место я оставил для фрески «Поклонение волхвов».

— То есть у тебя пока нет желания ее начинать?

— В сцене поклонения Волхов, как известно, центральной фигурой является Богородица, после рождения Сына пребывающая в расцвете красоты и душевных сил. Вот почему я и жду Симонетту. — Бернардино так уставился на пустую стену, словно уже видел там эту великолепную фреску, не сомневаясь, что она в один прекрасный день непременно там появится.

Ансельмо вздохнул, помолчал, а потом попытался спокойным, умиротворяющим тоном, словно разговаривая с ребенком, вразумить Бернардино:

— Синьора ди Саронно не станет тебе позировать. Она вообще в церкви больше не появляется с тех пор, как ты ее так оскорбил.

— Ничего подобного! Просто она в меня влюбилась!

— Уж больно ты высокого о себе мнения! — насмешливо фыркнул священник. — А по-моему, не так уж ты и неотразим. К тому же взял да и походя оскорбил благородную даму, а заодно и память ее покойного супруга. Советую тебе: выбрось эту синьору из головы.

Бернардино старательно вытер руки лоскутом и, с волчьей усмешкой глянув на Ансельмо, заметил:

— А по-моему, уж ей-то я показался поистине неотразимым! Так что она еще вернется. И будет мне позировать. Вот увидишь!

В эту самую минуту огромные двери в дальнем конце центрального нефа распахнулись и в церковь вошла упомянутая синьора ди Саронно, одетая в мужской охотничий костюм и с коротко, выше плеч, остриженными волосами. Впрочем, эти рыжие волосы по-прежнему красиво вились, обрамляя ее прелестное личико, которое, увы, казалось сегодня весьма печальным. Однако Симонетта таким решительным шагом направилась прямиком к художнику, что более всего в эти мгновения напоминала ангела мщения.

Однако и ее высокомерие, и ее решительность были показными. Гордо задрав подбородок, чтобы придать себе смелости, она не сводила глаз с этих мужчин, столь различных между собой, которые ждали, что она им скажет. Один был полный, невысокий, и на его добром лице было прямо-таки написано немалое удивление. Зато у второго, высокого, чуть мрачноватого, со скучающим взглядом и — да хранят нас все святые! — не только голого по пояс, но и раскрашенного, точно какой-то дикарь, явно не возникло ни капли удивления. Его лицо, которое Симонетта так и не сумела забыть, казалось совершенно равнодушным, когда она обратилась к нему с заранее отрепетированным и очень простым вопросом:

— Сколько вы готовы мне заплатить, синьор?

Симонетта очень старалась сидеть неподвижно. Впрочем, у нее имелась богатая практика: она ведь столько дней и ночей просидела на подоконнике, глядя на дорогу и оплакивая своего Лоренцо. Ну что ж, она и теперь может сколько угодно думать о нем, ничего при этом не делая да еще и деньги получая. Но думала она отнюдь не о Лоренцо, во всяком случае, о нем она думала совсем не так много, как ей хотелось бы. Больше всего — помимо собственной воли — она думала не о муже, а о другом мужчине.