Симонетта затаила дыхание.

— Я помню жуткую вонь моей горящей плоти и то, как все ярче разгорались глаза Гонсалеса, они пылали ярче того огня, который пожирал мою руку. Меня отпустили только потому, что поняли: я все равно никогда ничего им говорить не буду. Но однажды ночью ко мне пришел мой друг Абиатар и предупредил меня, что кардиналу мало моей руки, ему нужна моя жизнь. Он и отпустил меня только потому, что надеялся с моей помощью выследить других богатых евреев. И мы уже на следующий день сели на корабль, направлявшийся в Геную. А когда мы высадились на итальянский берег, я попросил флорентийских мастеров сделать мне руку из золота, словно бросая вызов своему прошлому. А потом мы поселились в Саронно, в этом тихом месте, надеясь, что здесь к нам, может быть, отнесутся более терпимо. Так оно сперва и было.

Симонетта была потрясена до глубины души.

— Неужели ты, синьор, называешь терпимым отношением то, что испытал здесь?! — воскликнула она. — Ведь даже я сама… — она не договорила.

— Слова? — На устах Манодораты мелькнула тонкая усмешка. — Оскорбления? Плевки невежественных людей? Милая синьора, подобные вещи не способны по-настоящему ранить. Для таких, как я, терпимое отношение — это когда ты можешь прожить день без побоев и сломанных костей. Когда ты возвращаешься домой и дом твой цел, а не объят пламенем. Когда ты видишь, что собственность твоя цела, а не украдена, что твоя жена и дети могут спокойно пройти по улицам и их никто не оскорбит и не изнасилует. Да, я считаю, что в Саронно к нам относились вполне терпимо. До того дня, пока злой ветер не принес сюда этого кардинала, который снова встал на моем пути.

— Как? — Симонетта сдвинула брови. — Неужели он все еще здесь?

— Не он, — коротко усмехнулся Манодората. — Он вернулся в свой миланский дворец, к роскошной и покойной жизни, но вонючий след после себя оставил. Занимаясь поисками твоего друга, он выяснил, где мы живем и чем занимаемся, а также убедился, что немало евреев живет и работает в его епархии. Не сомневаюсь, он не даст нам здесь надолго задержаться.

Симонетта молчала. Похоже, теперь они оба стали изгоями. Она хорошо помнила, как смеялись над ней жители города, когда на прошлой неделе она бежала, точно слепая, по улицам, а один или двое даже плюнули ей под ноги. До сих пор она просто не могла понять, что каждый день приходится терпеть Манодорате, теперь ей многое стало ясно.

— В общем, я пришел, чтобы сказать тебе все это, синьора, — прервал ее размышления Манодората. — И если ты решишь остаться здесь, мы бы успели кое-что предпринять, дабы тебя обезопасить. Ибо я, возможно, вскоре уже не смогу помогать тебе.

— Неужели… Не хочешь же ты сказать, что Гонсалес станет тебе вредить?

Манодората, разумеется, именно это и имел в виду, но все же попытался ободрить Симонетту:

— Разумеется, нет. Он же не знает, что здесь живу именно я. Скорее всего, он попытается отнять собственность у моих соотечественников, евреев, или же помешать нам заниматься здесь торговлей. Итак, — в голосе Манодораты зазвучали деловые нотки, — наш разговор завершил полный круг. Скажи, ты намерена здесь остаться?

Симонетта, точно завороженная, не сводила глаз с миндального орешка в руках Манодораты. Этот орех, казалось, воплощал для нее все семейство Лоренцо, ставшее и ее собственным, всю ту жизнь, которая некогда была такой счастливой здесь, на вилле Кастелло.

— Да, — сказала она, и следующие ее слова прозвучали как эхо того, что она говорила ему год назад: — Мне больше некуда идти. И ты, синьор, лучше кого бы то ни было знаешь, на что способен человек, чтобы сохранить свой родной дом.

— Хорошо, — понимающе кивнул Манодората. — Тогда завтра я пришлю сюда целую толпу работников-евреев, которые принесут с собой топоры и вырубят все эти миндальные рощи. А землю мы возделаем и превратим в плодородные поля. Я знаю арабские приемы возделывания почвы, а также знаком с севооборотом, и мы, поочередно сменяя те или иные культуры, сделаем так, что все поля каждый год будут давать приличный урожай.

Симонетта молча кивнула, и Манодората, зашвырнув орех куда-то в темноту, встал и собрался уходить.

Орех, отлетев, со звоном стукнулся в темноте обо что-то стеклянное, и собеседники вопросительно переглянулись. Симонетта, с некоторым трудом поднявшись с пола, неслышной тенью скользнула в темный угол и вскоре вновь появилась оттуда, держа в руках некое странное устройство, состоявшее из бутылей, соединенных трубками. Манодората нырнул в тот же темный угол и обнаружил там жаровню и медный поднос.

Симонетта в изумлении поставила неведомый прибор на пол и спросила:

— Что это может быть?

— Обыкновенный перегонный куб! — рассмеялся Манодората. — Кто-то варил здесь весьма крепкое зелье! — Он обнюхал одну из бутылей. — Ага, граппа! А здесь? — Он содрал пробку с горлышка глиняной амфоры, понюхал и тут же отпрянул, словно ему что-то ударило в нос: — Да это, пожалуй, коньяк!

— А как эта штуковина действует? — Симонетта рассматривала старинное устройство. Оно было холодным и липким на ощупь.

— Это очень древнее искусство, но, к сожалению, мне почти не знакомое. Впрочем, принцип, по-моему, заключается в том, что вот сюда помещается сок с мякотью…

— Сок из чего?

— Крепкие напитки можно делать из чего угодно. Граппа, этот дьявольский напиток, например, делается из виноградных косточек, которые нагревают снизу, пока не начнет конденсироваться влага… и не пройдет вот через этот фильтр…

— Но как эта штука здесь очутилась? Это уж точно не Лоренцо! Он любил только вино.