А ты, Симонетта, любовь моей юности? Что я скажу тебе, когда состоится наше, столь безрадостное для меня, воссоединение? В твоем имени когда-то было для меня столько поэзии, но теперь уста мои отказываются произносить его. Сейчас ты для меня не более реальна, чем сон или фреска на стене церкви, словно и ты, как творение художника, обладаешь лишь двойным измерением и не способна жить в настоящем мире — моем новом мире. Бедная безвинная женщина! Как я смогу ответить на твою любовь, если ко мне пришла любовь к другой? И все же я должен. Ведь мы женаты, и я останусь твоим мужем до самой смерти, которая однажды уже приходила за мной.

Отсюда я не возьму ничего, только это голубое знамя и свой плащ. Я тихонько спущусь по лестнице вниз, точно твой любовник, Амария, и прокрадусь мимо похрапывающей Нонны. Она мне больше чем мать, и я бы так хотел поцеловать ее на прощание и сказать ей, чтобы она заботилась о моей любимой. Хотя в этой просьбе и нужды-то никакой нет.

Мне потребуется не меньше недели, чтобы пешком добраться до Саронно, я буду побираться, как нищий, и ночевать, где придется, чаще всего прямо под открытым небом. А в Саронно я прямиком направлюсь в церковь Сайта-Мария-деи-Мираколи, где состоялось мое первое венчание, далекое, как сон. Надеюсь, что найду отца Ансельмо в добром здравии, теперь-то я понимаю, что это его проповеди эхом отдавались в моей памяти, когда мы с Амарией читали Библию, это его голосу я подражал, невольно вспоминая ту тысячу месс, которые мне когда-то довелось прослушать в церкви Саронно. Возможно, падре знает, как поживает моя жена Симонетта, и подскажет, как мне быть, чтобы для нее не было ударом мое неожиданное появление с того света. Разумеется, прямиком в Кастелло я не пойду, иначе Симонетту просто сведет с ума воскрешение этого Лоренцо-Лазаря. [50]

Тамошняя церковь сильно изменилась — раньше это была простенькая церковь с белыми стенами, а теперь она превратилась в пещеру эфиопского царя, в сундук сокровищ, и сияет, как радуга. Теперь там повсюду фрески — все стены расписаны ими, и, когда я разглядывал их, взгляд мой словно проникал в райские кущи, но сердце горело адским огнем, и все мое существо пылало, сгорая в смертельной горечи утраты, как сгорал в костре и тот, в честь кого я назван, — святой Лаврентий. Кроме сонма святых, глядящих со стен, в церкви больше не было ни души, лишь какой-то богомаз висел высоко под потолком на дощатом подъемнике и кистью малевал что-то на стене. Я присмотрелся, и лицо, которое рисовал этот художник, заставило меня вздрогнуть: это было лицо Симонетты ди Саронно, в точности такое, как если бы она сама стояла рядом со мною. На фреске она была в точности такой, какой я ее помнил, она была прекрасна, как божий день, но казалась мне какой-то ненастоящей, нематериальной. Даже ее красота более не способна была тронуть меня. Для меня истинная красота воплощена была в той, у кого смуглая теплая кожа и густые, черные, как вороново крыло, волосы: в моей Амарии.

Наконец я обрел голос и спросил:

— Это вы нарисовали, синьор?

Художник так резко обернулся, что его подвесная люлька сильно покачнулась, и удивленно посмотрел на меня, словно ожидал увидеть кого-то другого.

— Да, — ответил он. — Я долго к этому шел, но трудный путь наконец-то преодолен. И этот портрет — последняя веха на моем пути, самая прекрасная из всех, хотя, возможно, и сильно запоздавшая. — И он улыбнулся, словно в ответ на какие-то свои тайные мысли.

— Поистине замечательный портрет, — сказал я, и то была чистая правда. — Если чудеса на свете случаются, то это, конечно же, самое большое из них.

Художник, которому моя похвала была явно приятна, спустился ко мне и сказал:

— Благодарю вас, синьор. — Он оказался примерно на ладонь выше меня и, при ближайшем рассмотрении, значительно меня старше. Но был строен и хорош собой.

— Она очень красива — та, чей портрет вы пишете, — заметил я.

Он улыбнулся и вдруг стал совсем молодым, почти моим ровесником. Казалось, передо мной человек, который чувствует себя хозяином в своем мире и совершенно счастлив в нем. Я даже немного ему позавидовал.

— Мне очень приятны ваши слова, синьор, — сказал он. — Это моя жена.

Меня словно молотом в грудь ударили, на мгновение мне показалось, что я ослышался.

— Ваша… жена?

— Ну да. Меня зовут Бернардино Луини, я художник. — А ведь когда-то я действительно слышал это имя. — А это моя жена Симонетта, которая раньше была Симонеттой ди Саронно, а теперь стала Симонеттой Луини. — Ах, с какой гордостью он произносил это имя! — Это с нее я рисовал Богородицу, как вы и сами, синьор, можете видеть. На самом деле фрески еще предстоит освятить, и произойдет это завтра, в день святого Амвросия.

Я кивнул, совершенно ошеломленный. Мне было прекрасно известно, когда день этого святого. Мы с Симонеттой, когда поженились, каждый год принимали участие в этом празднике. Но сейчас мне помнилось иное — то, что именно в тот день год назад я впервые обнял Амарию и спас ее от швейцарских наемников.

Мой новый знакомец — и невольный соперник — посмотрел на меня так внимательно, что мне показалось, будто он пытается что-то прочесть по моему лицу. Я тут же постарался переменить тон и со смехом спросил:

— А что, здесь во время этого праздника, как и раньше, напоказ выставляются все святые реликвии?

— Да. Кстати, на празднике будет присутствовать новый кардинал, которого мы любим гораздо больше, чем старого, да сгноит Господь его кости. — Художник прищурился и пытливо на меня глянул. — А что, вы бывали в этих местах, синьор?

— Да, и довольно часто.

Он хлопнул меня по плечу и воскликнул искренне:

— Тогда тебе непременно надо принять участие в нашем празднике, дружище! — Этот человек явно пребывал в дружеских отношениях со всем миром и готов был подружиться даже с каким-то жалким бродягой, которого никогда прежде не встречал. — Приходи, и я обязательно познакомлю тебя с женой. — Он прямо-таки мечтал показать всему свету ту, которой так гордился.