— Сядь и нишкни! — бубнил Лапшин, мрачно глядя на Волоху. — На бабу играть нельзя. Дай мне отыграться, поверь в долг.

— Ты не мычи, как Брежнев на трибуне. Играешь или нет?

— Нет!

— Баш на баш? Бабу в обмен на все?

— Эдик, соглашайся! — дернула его за рукав Магаданша.

Малек смотрел то на Волоху, то на Лапшина и замирал от восторга. Такой классной игры он еще не видел.

— Нет! — мотал головой Эдик.

— Если я выиграю бабу, ты заберешь обратно все!

— Эдик, давай! Давай соглашайся! — зудела над ухом Люська.

— А если я выиграю? На хрен мне баба?

Волоха усмехнулся. Не выиграешь, подумал он, не надейся!

— Если выиграешь, то получишь все свое и это. — Он кинул на кон ключи от своего «БМВ».

— Я тасую! — предупредил Эдик.

— Идет.

Эдик тасовал долго и тщательно, не надеясь на выигрыш, но рассчитывая оттянуть время. Вот если бы в этот самый момент позвонил заказчик!.. Тогда игру можно было бы отменить. Разменять долг на бабу было соблазнительно и невероятно просто, и от этой простоты Лапшину становилось не по себе.

Малек и Магаданша не дышали, усевшись на пол по обе стороны стола и не сводя глаз с рук игроков. Последний сеанс тянулся долго, как шахматная партия. Ни звука не раздавалось ни с чьей стороны. Наконец все решилось.

— На, забирай! — сказал Волоха, придвигая к Эдику кучу проигранного Лапшиным барахла.

Эдик тупо смотрел на кучу движимого имущества, в которой бумажки переплетались с кожей и золотыми цепочками.

Волоха выиграл. Вернув Эдику обещанное, он встал и потянулся, сыто улыбаясь. Малек и Магаданша по-прежнему не проронили ни звука, ожидая развязки. Волоха пошел к лестнице и сделал несколько шагов вверх по ступенькам. Малек заерзал — ему вдруг захотелось присоединиться к нему, но, раз все молчали, и он молчал.

Эдик сунул руку в кучу барахла, лежащего перед ним, нащупал рукоятку пистолета, поднял его, стряхнув на пол побрякушки, которые со стуком раскатились по углам, и почти не целясь выстрелил в Волоху. Колени Волохи подкосились, он скатился с лестницы, попытался вскочить на ноги, но снова упал. Пуля попала ему выше колена и прошла насквозь, не задев кости и оцарапав другую ногу.

На улице хором дико взвыли собаки. Безрукий перестал храпеть и заворчал на своей печке. Лапшин молча сидел, уронив голову на руки, пока Магаданша и Малек выхаживали раненого. Волоху перетащили на кушетку, уложили, и Люська умело и тщательно обработала рану, уколола антибиотик и наложила повязки. Волоха кусал губы до крови, но не стонал.

— Тебе попить принести? — жалостливо спросила Люська, глядя на него, но он только перевернулся лицом к стенке.

«Убью его… рано или поздно, убью!» — думал он, плача без слез.

Через некоторое время он ослабел и забылся, мучаясь в кошмарном сне.

Постепенно все стихло. Заткнулись собаки, Магаданша замыла кровь на полу и легла спать. Цой сидел на стреме возле дверей мансардочки, и до Эдика доносился то и дело скрип его стула. Стонал и метался во сне раненый Волоха, мешая Эдику сосредоточиться и уснуть. Укладываясь спать, он думал, что уснет как убитый, но хмель вдруг быстро прошел и сна не было ни в одном глазу. Он лежал, вглядываясь в темноту и слушая подозрительные шорохи, доносящиеся сверху, — то ли это кошки бродят по дому, то ли ходит по мансарде их подопечная.

Промучившись так с полчаса, Эдик встал и оделся. Тихо отправился вверх по лестнице. Малек спал сладким сном, развалясь в гнилом кресле-качалке, выкинутом кем-то из дачников. Эдик хотел разбудить его, но что-то его удержало. Вместо этого он толкнул заскрипевшую дверь и вошел в мансардочку, стараясь не потревожить спящего корейца.

Нащупав на стене выключатель, он зажег свет. Под потолком вспыхнула тусклая шестидесятиваттная лампочка, висящая на голом шнуре, и осветила убогую обстановку комнатушки. Женщина уже не спала. Она сидела на кровати, прислонившись спиной к стене, сжавшись в комочек, и смотрела на Эдика широко раскрытыми глазами. Рядом с ней, на кровати, пригревшись, спали и мурлыкали сквозь сон две кошки — это было их место, и они не понимали, с какой стати оно занято.

Татьяна проснулась от выстрела. Она и до этого просыпалась несколько раз, открывала глаза, обводила взглядом комнатку, но затуманенный снотворным ум воспринимал окружающее в фантастическом свете: низкие потолки казались ей то потолком тюремной камеры, в которой она живет вместе со своим мужем, то крышкой гроба. Лай собак превращался в крик африканских шакалов, выгоревшие желтенькие обои на стенах расстилались саванной.

Она вскочила и села на кровати. Хотя окно и не было занавешено, в мансарде стояла плотная, непроглядная тьма, какая только бывает в деревне в безлунные ночи. Татьяна попыталась высвободить руки, но поняла, что они скованы наручниками за спиной. «Где я?» — с ужасом подумала она. И тут же вспомнила все: звонок от Турецкого, «Волгу» у проходной и пчелу, ужалившую в руку. «Сколько же я тут нахожусь? День, два? Чем они меня кололи, наркотиками? Кто стрелял?»

Вдруг ей показалось, что за ней приехала милиция, что сейчас там идет перестрелка и скоро ее освободят. Она вскочила и подбежала к двери и стояла, прислушиваясь к голосам и звукам, доносящимся снизу, пока не поняла, что никакой милиции не было, и даже выстрела, пожалуй, не было, а она приняла за выстрел грохот упавшего кресла.

Татьяна вернулась на кровать и просидела, прижавшись к стенке, очень долго. Отупевшая от снотворного голова не хотела думать, а подсовывала ей вместо мыслей похожие на галлюцинации образы-картинки. Вдруг ее напугали кошки, вылезшие, как ягуары, откуда-то из-под крыши, в щель в потолке, возле дымохода, и спрыгнувшие прямо на нее. В нормальном своем состоянии Татьяна бы обязательно взвизгнула, но теперь она продолжала сидеть молча и неподвижно, чем и вызвала доверие к себе со стороны этих мелких хищниц. Они улеглись рядом с ней и замурлыкали.