— Мы любим друг друга, нам пора пожениться.

И у нее не было никакого другого выхода, кроме как согласиться. Она услышала собственный немного испуганный шепот:

— О да! Да, дорогой. — Потом подняла его руки и зарылась лицом в большие ладони. — Твои руки! Твои сильные красивые руки!.. Я люблю тебя. — Словом, все по сценарию, который она выучила, даже не прочитав.

Бывший Спортсмен спал. Во сне он сильно храпел. Что-то неразборчиво бормотал себе под нос. Он лежал на спине в боксерских трусах (надел их, сходив в ванную, после того как они занимались любовью), грудь обнажена. Он был из тех мужчин, кто сильно потеет и ворочается во сне, скрипит и скрежещет зубами. Теперь же, судя по позе и быстрым дерганым движениям, отбивал мячи, нацеленные прямо в его ничем не защищенную голову. Иногда в такие моменты Блондинка Актриса бросалась утешать и успокаивать своего любовника, но сейчас выскользнула из-под одеяла и принялась расхаживать по ковру босиком. Потом тоже пошла в ванную, предусмотрительно притворив дверь, прежде чем включить там свет. Ослепительно белая плитка, зеркала, отражающие другие зеркала. Волшебный Друг смотрел на нее, словно не узнавая. Видишь, даже шрама никакого не осталось. В отличие от аппендицита или кесарева.

Она прошла в смежную комнату, просторную, строго обставленную гостиную, также входящую в апартаменты. Туда, где они сидели за поздним романтическим ужином, пили шампанское и сильно напились, и целовались, целовались, и давали друг другу клятвы. Просто хочу защитить тебя. От всех этих шакалов. Хочу, чтобы ты была счастлива.Она верила в это. Верила, что у них получится: ведь этот человек так любил ее. Она значила для него больше, чем он для нее. Возможно, ключ к счастью находится в руках того, кто любит меньше. И сама она станет ключом к счастью для этого мужчины. Бывший Спортсмен и Блондинка Актриса.

— Я не смогу этого сделать! Я должна.

Переполненная радостью, она подошла постоять у окна. То было очень высокое и узкое окно, прямо как волшебная дверца в ее снах. Шторы из тонкой прозрачной ткани. Обнаженная женщина стояла у окна на шестом этаже гостиницы «Уилшир». Какое облегчение испытывала она теперь, когда жизнь ее наконец устроилась, определилась! Они поженятся — это решено. И они действительно поженятся в январе 1954-го, и разведутся в октябре 1954-го. Они будут любить друг друга глубоко и искренне, но слепо и неумело; и возненавидят друг друга, как два раненых зверя, которые в отчаянии кидаются рвать друг друга когтями и клыками. Возможно, она заранее знала все это. Возможно, вызубрила весь этот сценарий наизусть.

На противоположной от гостиницы стороне улицы дежурила горстка самых преданных, самых отчаянных поклонников. Кого они ждали, зачем?.. Ведь уже почти два часа ночи. Их было человек двенадцать — пятнадцать, в основном мужчины. А два или три типа — вообще неопределенного пола. Их вывело из ступора мимолетное движение в окне на шестом этаже. Блондинка Актриса с жадным детским любопытством всматривалась в их лица, и они казались одновременно знакомыми и незнакомыми, как лица, которые видишь во сне. А сами эти сны кажутся нам какими-то чужими, словно пересеченная местность в тех же снах, по которой ты бредешь беспомощно и слепо и чувствуешь себя младенцем на руках матери. Куда наши матери приносят нас, потом ставят на ноги, и ты уже должен идти сам.

Блондинка Актриса увидела высокого и тучного альбиноса, она заметила его еще накануне вечером, когда стояла на открытой трибуне возле театра Граумана. Продолговатую голову альбиноса обтягивала вязаная шапочка, на лице застыло выражение почти благоговейного восхищения. Рядом с ним стоял мужчина пониже с молодым безбородым лицом и маленькими сощуренными глазками за стеклами очков. К груди он прижимал какой-то предмет, по-видимому, нечто очень для него ценное — может, видеокамеру?.. Была среди них и долговязая женщина с круто выступающим подбородком, в джинсах и шляпе с обвисшими полями; в руках она держала матерчатую сумку, битком набитую какими-то вещами. (Может, эта женщина — Флис? Но Флис давно умерла.) У всех этих людей были альбомы для автографов в пластиковых обложках, а также фотоаппараты. Словно глазам своим не веря, все они как по команде дружно двинулись вперед. И, задрав головы, уставились на окно на шестом этаже, где Блондинка Актриса распахнула прозрачные занавески. «Мэрилин! Мэрилин!»Одни тянулись к ней, другие судорожно щелкали фотоаппаратами. Молодой человек поднял видеокамеру повыше, над головой.

Но какой образ могла запечатлеть эта камера в такой темноте и на таком расстоянии?.. И что все они видели? Обнаженную женщину, спокойную и сияющую, неподвижную, как статуя?.. Платиновые волосы встрепаны после любовных утех. Влажные, полураскрытые губы. О, эти губы, их не спутать ни с чьими другими! Бледные голые груди, темные тени сосков. Соски, как глаза. И затененная впадинка между бедрами. «Мэрилин!»

Вот таким образом удалось пережить эту долгую ночь.

Она изучала мимику: первенство тела над духом, природный «разум» тела. Она занималась йогой: то была наука правильно дышать. Она читала «Автобиографию йоги». Она читала «Дорогу дзэн» [16] и «Книгу дао» [17] и записывала в дневник: Теперь я совершенно новая личность в новой жизни! Каждый день у меня счастливейший в жизни.Она сочиняла стихи в стиле хайку [18] и дзэн: [19]

(Хотя в те дни она не слишком страдала бессонницей. Вернее, в те ночи.) Занималась игрой на пианино, самостоятельно. Долгие мечтательные часы просиживала за маленьким белым пианино, которое перекупила у Клайва Пирса, починила, настроила и перевезла к себе в дом. Правда, пианино уже нельзя было назвать в строгом смысле белым, оно приобрело оттенок слоновой кости. Тональность получалась или диезной, или бемольной, в зависимости от того, какой частью клавиатуры пользоваться. Мистер Пирс был прав: она никогда не играла «Fiir Elise» Бетховена и ни за что не научится играть. Ну, во всяком случае, так, как следовало бы играть «Fur Elise». Но ей все равно нравилось сидеть за пианино, осторожно нажимая на клавиши, пробегая пальцами от дискантовых нот до басов. Если она слишком старательно и энергично нажимала на басы, ей казалось, откуда-то из глубины вод доносится до нее бархатный мужской баритон и ему вторит женское сопрано. Ты говорила мне, что у тебя ребенок. Ты говорила мне, что у тебя будет этот ребенок.А затем вдруг прорезался голос Глэдис, и Норма Джин всякий раз вздрагивала, слыша эту перекличку: Никому никогда не позволю удочерить моего ребенка! Пока жива, этого не будет, никогда!