Павел склонил голову к плечу, уставился в пространство, будто внимая не моим словам, а прислушиваясь к информационным потокам ноосферы.

– Значит, правда… – прошептал он. – И что мне теперь делать? Не знаю, хоть до купола подпрыгни!

– Ты о чем? – с недоумением спросил я.

– О Джемии. Саймон имел на нее виды, но, кажется, она его отшила и положила глаз на меня.

– Что сделала?

– Отшила. Ну, отвергла грязные домогательства, с которыми Сай к ней подкатился, дала от ворот поворот и переключилась на меня. Со всей силой женского очарования!

Разобраться без пояснений с этими старинными оборотами было непросто. Где Павел нахватался их? Конечно, не в том месте мощи, силы, блеска и полной свободы! Я не помнил в точности, когда разработали психоматрицу, искусственную душу, но это случилось через много веков после Большой Ошибки, в шестом или седьмом тысячелетии. Только тогда мы стали уходить к Носфератам… и возвращаться обратно, мелькнула мысль. Возвращаться, как бы странно это ни казалось! Лично я не слышал ни об одном таком случае.

– Большое счастье, если тоуэка удостоила тебя вниманием, – сказал я. – Особенно такая восхитительная девушка! Чем ты огорчен?

– Вдруг это у нее серьезно? Крысиный корм! Я же не могу ответить ей взаимностью! Я говорил тебе, что должен уйти, и говорил о своей подруге. Она отчасти бестелесна, но это не мешает мне ее любить. Она пожертвовала многим, чтобы остаться со мной… – Сделав паузу, Павел грустно вздохнул и поведал: – Я по природе однолюб, Андрей. Другие женщины для меня не существуют, даже такие прекрасные, как Джемия. Да и я ей не пара. Она ведь, знаешь ли, художница, а я – древний глупый пень.

– Художница? Я думал, она из Койна Продления Рода.

– Оттуда, не сомневайся! Я спросил ее, рисует она, или лепит, или, возможно, творит картины в Инфонете… Она засмеялась. Она, понимаешь, генетический художник, который планирует и исправляет внешность будущих детей. Потом сказала, что хочет от меня ребенка.

– Это не требует телесного контакта.

– Знаю. Знаю и потому не хочу. Чтобы мой ребенок рос в пробирке, в инкубаторе или как там у вас называется… Это мы уже видели! – добавил он с внезапным ожесточением. – Видели!

– Все растут, как ты выразился, в пробирке. Я – ребенок из пробирки, и Тави, и Саймон, и Егор… В тебе говорит мужской эгоизм. Ты считаешь, лучше, когда женщина в тягости девять месяцев и рожает в муках? Ну, у женщин на этот счет свое мнение.

Он откинулся назад и понурил голову. Прямо барельеф печали на каминной полке!

– Наверное, я слишком старомоден, Андрей. Как было сказано выше, древний глупый пень…

– Насколько древний? – спросил я.

– Из двадцатого века, – ответил Павел и разорвал связь.

Я стоял как громом пораженный.

Его появление из Рваного Рукава было чудесным, однако вполне объяснимым событием – ведь даже человек владеет тайнами души и тела, так что уж говорить о Носфератах! В техническом плане все было ясно и понятно, и оставалось лишь гадать о побуждениях – было ли это капризом Галактического Странника или преследовало некую цель. Возможно, он делегировал Павла, желая лучше разобраться в людях? И Павел, возможно, не первый архангел, слетающий с небес, чтобы успокоить нас или в чем-то переубедить? Такая гипотеза не исключалась, ибо многие из рода людского нуждались в успокоении – те, чье отношение к Носфератам двойственно: с одной стороны, понимают ограниченность человеческого разума и неизбежность перехода на высшую ступень, с другой – страшатся этого.

Но личность из двадцатого столетия никак не могла быть таким посланцем! В те времена разум ютился в сером коллоидном веществе, которое питала кровь; смерть была явлением окончательным и необратимым, мозг погибал, сознание гасло, и никакая душа не отлетала в вечность, ни в рай, ни в ад. Душа, та психоматрица, что составляет индивидуальность человека, образование реальное, а значит, нуждается во вместилище, данном природой, или каком-либо ином. Но это иное – псионное поле, ментальное пространство ноосферы: в двадцатом веке только прозревали и даже не относили к сфере науки, считая прерогативой мистики и религии. Понимание пришло позднее, много позднее, после Большой Ошибки, после эпохи восстановления, после того, как нашли Носфератов. Или они обнаружили нас…

Нет, Павел не мог быть их посланником и уроженцем двадцатого столетия! Или-или!

Но если даже он родился в той глубокой древности, то как попал к нам, в сто десятый век? Не будучи специалистом по Эпохе Взлета, я тем не менее был уверен, что в те времена еще не знали способов консервации разума и тела. Ни долгого криогенного сна, ни путешествий в пространстве со световыми скоростями, ни, разумеется, экстракции психоматрицы с ее переносом в псионную среду. Кроме того, в утверждениях Павла имелось противоречие: раньше он определил срок своего отсутствия в три тысячи лет, а не в девять. Огромная разница! Человек восьмого, даже седьмого тысячелетия являлся нашим современником, тогда как двадцатый век во всех отношениях был эрой древности. Не такой глубокой, как времена фараонов и строительства пирамид, но все же весьма почтенной и отделенной от нас зияющим провалом – разницей в технологии, психологии и мировоззрении.