И тогда Салм заговорил:

— Знаешь, что это за место?

— Это… — Ашпокай задумался. — Кажется, это курган Атара-Пая. Какой же он старый!

— Верно. Это курган бога Атара. Это место особое. Оно нам и нужно.

Потом наступило молчание, которое длилось очень долго, но Ашпокай не осмелилися его прервать.

Наконец, разбойник заговорил опять:

— Меня зовут теперь «Салм», но прежде звали просто «магуш» или «ашаван». Прежде я обладал властью отгонять злых духов и исцелять больных. Но Ардви было угодно сделать из меня налетчика, человека степей. Я грабил купцов, и сам водил караваны через пустыню. Воды Ардви донесли меня и до вашего края, где забыто почти имя господа моего Ахура-Мазды. И здесь я вспомнил, увидел… Три ночи я не говорил с тобой, молодой волк, а теперь говорю: боги ваши сошли в курганы, но они оставили людям свои имена. Души их живут среди людей, но и не всякий может обладать такой душой. Михра прежде обладал великим сокровищем, но он отказался от него. Он стер со своих губ тайное имя, — здесь Салм понизил голос, — «Соруш».

Ашпокай не слышал тайное имя брата с самой ночи Посвящения. Теперь показалось ему, что небо вдруг стало пасмурным и подул с Севера холодный ветер. Равнина заходила темными волнами и что-то холодное обступило курган.

Салм развязал свой трехцветный пояс, достал из-за пазухи какие-то плошки, травы, узелки и велел Ашпокаю снять с подвязки флягу с кислым овечьим молоком.

— Много лет не готовил я этот отвар, — сказал Салм. — И впредь никогда больше не буду. Силы мои уже не те, ум потерял прежнюю остроту. Если зелье не выйдет, мы останемся в мире духов, в Серой степи навечно.

Он поднял пояс, растянув его над головой, и начал произносить молитву на незнакомом языке. Смутно он напоминал Ашпокаю родную его речь, но было в нем много странных звуков и слов, от которых бежали по спине мурашки.

Пес ходил тут же, фыркая и ворча на холодный ветер.

— Видишь, у пса моего черные пятна над глазами? — говорил Салм между делом, — Это вторые его глаза. У нас нет таких глаз, пока мы не выпьем отвара хаомы. Ты выпьешь ее и у тебя будут тоже глаза на лбу.

Он достал из-за пазухи кожаный мешочек, сковырнул длинным ногтем глиняную пробку и, выплеснул в самую большую плошку какой-то настой.

— Сок хаомы, — произнес он, и голос его дрогнул. — Не выдохся, надеюсь…

Потом Салм начал толочь и растирать траву, молоть ее в плошках каменным пестом, заливать и ополаскивать водой. Ашпокай следил за ним, затаив дыхание. Он не знал, что ему нужно сделать или сказать, и потому просто молчал. Салм не смотрел на него больше, он весь был в работе. Молитвы и заклинания слились в бессвязное бормотание, и Ашпокая начало клонить в сон.

— Выпей, — сказал Салм. — Выпей это.

Ашпокай осторожно взял плошку и посмотрел на желтоватую жижицу.

— Все не пей. Маленький глоток сделай. Я следом за тобо, — сказал Салм.

Ашпокай зажмурился и хлебнул из плошки. Жижица была неприятной на вкус, но мягко шла по горлу. Ничего особенного не произошло — просто думать стало вдруг легче. Салм заглянул Ашпокаю в глаза, словно пытаясь увидеть в них что-то, потом отхлебнул сам.

Потом был еще один глоток, Ашпокай почувствовал удивительную легкость и свободу, слегка кружилась голова. Потом еще… Приятное возбуждение зажурчало в висках. Ашпокай уже не чувствовал, как пьет, все вокруг переставало быть, все сливалось в сером водовороте, думалось обо всем сразу, о тысячи вещей, все теперь представлялось возможным, все было понятно, и ясно… и наступила вокруг тьма, тьма…

Ашпокай открыл глаза. Вернее не открыл, и не глаза, потому что глаз не было — как и всего остального, — просто взгляд его повис невысоко над черным блестящим крошевом, которое прежде было землей. Вокруг простиралась равнина, над которой громоздилось плоское темное небо. Вместо горизонта было бело-сине-желтое зарево, и Ашпокай вдруг ясно понял, что это — конец радуги.

Ашпокай помчался над равниной невесомым духом и увидел вдруг скрюченную на земле фигурку. Человек сидел на корточках, раскачиваясь из стороны в сторону. Ашпокай приблизился к нему и спросил:

— Ты чего здесь сидишь?

— Холодно, — ответил тихо человек.

— Жалко, нет огня, — вздохнул Ашпокай невидимой грудью, и тут же на земле зажегся, заплясал синий огонек. В свете огонька Ашпокай увидел свои руки и ноги, моргнул — и веки есть!

— Ты чего здесь сидишь? — повторил он свой вопрос.

— Жду людей — Салма и Ашпокая, — ответил человек.

— А как тебя зовут?

— Соруш.

— Так я тебя и искал! — Ашпокай даже подпрыгнул от радости.

— Ты? — испугался человек. — Зачем? Кто ты?

— Я — Ашпокай, твой брат!

— Нет, — ответил человек печально. — Ты прежде был моим братом. Я теперь не Михра. Я теперь сам по себе.

— И что теперь делать? — Ашпокай совсем растерялся, — Где Салм?

Тут же появился Салм, верхом на исполинском псе. Пес был с быка ростом, шерсть его отливала серебром, а на лбу, там, где наяву были черные отметины, сверкали теперь грозно глаза. Четыре глаза было у пса.

И Салм теперь стал другой — одет он был в белые одежды, на груди отливал рыбьей чешуей панцирь, а в руке сверкало копье.