Только когда за ними закрылись тяжелые двери «Золотого ангела», госпожа Стопак испытала приступ паники. Если бы это был фильм Стэнли Корека, пианист прекратил бы играть, кафе погрузилось бы в полную тишину, и взгляды всех присутствующих устремились бы на них. Но подобного не может случиться в таких респектабельных заведениях, как «Золотой ангел». Во-первых, в «Золотом ангеле» нет пианистов, а во-вторых, когда такой уважаемый клиент, как мэр Крович, оказывает заведению честь своим посещением, будь то в сопровождении своего секретаря или кого-либо еще, он может ожидать только одного: неизменно безупречного обслуживания.

Чезаре стоял за стойкой обсидиановым изваянием: черный костюм, черный галстук, ежевично-блестящие черные волосы, идеально очерченные черные брови, зеркально отраженные под носом иссиня-черными усами, — но на какую-то долю мгновения железная маска его лица шевельнулась. Агата заметила это. Заметила в тот самый момент, когда вошла в дверь: едва заметное движение бровей, микроскопическое подергивание губ и выражение во взгляде, говорившее: «Mamma mia! Это снова мэр, второй раз за день, и со спутницей! Невероятно! Поразительно!» Не прошло и секунды, как Чезаре вновь овладел собой и выслал им навстречу официанта одним быстрым движением глаз.

— Столик на двоих, сударь? — вкрадчиво спросил официант и провел их к нише у противоположной стены.

— Думаю, я сяду спиной к окну, — сказал Тибо, — если вы не возражаете. — И он с вопросительной улыбкой взглянул на Агату. Та кивнула.

Место у окна, на виду у всего города. Ну и что же в этом может быть постыдного?

Столик был накрыт на четверых. Пока официант убирал лишние тарелки, Тибо и Агата уселись.

— Сударыня, сударь, меню. Сударь, карта вин. — И официант удалился.

Тут они вдруг почувствовали себя неловко. Агата спросила:

— Может быть, вам лучше пересесть на этот стул, чтобы можно было смотреть в окно?

— Нет, — ответил Тибо, — я лучше буду смотреть на вас.

Агата посмотрела на свои сплетенные пальцы и устояла перед искушением потеребить край салфетки.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил Тибо, открывая кремового цвета папку с картой вин.

— Лучше не надо. Что скажет босс, если я вернусь на работу навеселе?

Это была такая глупая, такая неудачная шутка, а Агата, произнося ее, выглядела настолько похожей на проказливую девчонку, что Тибо не удержался и рассмеялся.

— Тогда ограничимся водой, — сказал он. И после этого дела пошли на лад.

Они говорили и говорили — обо всем на свете, начиная с нашествия вшей, случившемся в Западной школе для девочек.

— Говорят, что эти маленькие черти живут только в чистых волосах, но это неправда. Начинают они всегда с грязной головы. Я заходила вчера в аптеку, и мне сказали, что во всем Доте нет ни одной склянки со средством от вшей. От одной мысли об этом меня одолевает чесотка!

Тибо пообещал, что наведет справки в управлении санитарии и проследит за тем, чтобы были приняты все необходимые меры.

После этого они обсудили скандальное представление гипнотизера, имевшее место в Оперном театре на прошлой неделе.

— Я, конечно, не ханжа, — начала Агата.

— Я тоже, — вставил Тибо.

«Это хорошо, — подумала Агата. — Очень хорошо!» Но вслух сказала другое:

— Я люблю посмеяться, как и все мы, но вы слышали, что случилось, когда он вывел на сцену госпожу Беккер?

— Слышал, — с серьезным видом кивнул Тибо.

— Бедняжка преподает латынь в Академии. И как ей теперь глядеть в глаза своим студентам? Как она будет поддерживать порядок в аудитории после того, как полгорода видело ее панталоны? Я слышала, — Агата оглянулась, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает, — что управление лицензий и увеселительных мероприятий было готово вмешаться, но в дело пошли деньги. Оперный театр каждый вечер распродает все билеты, и кое-кто греет на этом руки.

Тибо помрачнел.

— Надеюсь, это неправда. Каждый в Ратуше знает, что за такие дела я увольняю беспощадно. Здесь не Умляут, знаете ли!

Подошел официант и с глупой улыбкой склонился над столиком:

— Выбрали, что будете заказывать?

А папки с меню так и остались, неоткрытые, в их руках, пока они сидели, склонившись друг к другу, едва не соприкасаясь головами — настоящее раздолье для вшей, если бы они у кого-нибудь из них водились. Они посмотрели друг на друга и почему-то снова расхохотались.