– Напомнили о долге… и о прошлом, – ответил Дарт.

Он смотрел на Нерис, но перед ним плыло лицо Констанции.

Как всегда, Дарт поднялся в ранний час, в сумерках, еще не сменившихся алым утренним временем. Покинув каморку, отведенную им на втором – почетном – этаже башенки, он вышел на галерею, где, опираясь на копья, дремали часовые, и принялся размышлять о вчерашнем видении.

Ментоскопирование, которому он подвергался на Анхабе, не было мучительной или насильственной процедурой. Смысл ее состоял в том, чтобы получить сведения о Земле и поисках, проведенных в других мирах, считать объективную информацию, не искаженную словесной передачей. Все, что случилось в период вояжа, все увиденное и услышанное, все действия разведчика, его ощущения и мысли переходили в мнемоническую запись, служившую баларам Ищущих источником для анализов и размышлений. Эти сведения не исчезали совсем из ментоскопируемого мозга, но погружались в такие его глубины, откуда извлечь их Дарт не мог. То было частью платы за жизнь и молодость, взимаемой анхабами; он владел не своими воспоминаниями, а лишь их смутным призраком.

Но неужели память его пожелала проснуться? Здесь, на Диске? Раньше он не видел лиц друзей – они скрывались в тенях, таились под широкополыми шляпами, неразличимо мерцали в полумраке. Но на этот раз… На этот раз он разглядел их и вспомнил! Пусть не имена, но хотя бы лица… И друзья говорили с ним! Напоминали о рыцарском долге! Призывали уменьшить жертвы, если нельзя исправить всего содеянного…

Он просидел на галерее до тех пор, пока данниты на берегу и на плотах пробудились, привели в порядок мех, сняли тенты, защищавшие от дождя, погрузили корзины со съедобными плодами и развернули паруса. Вскоре рой катамаранов покинул гостеприимный берег, затем вода у края бревен вспенилась и забурлила – это стали трудиться таинственные бхо, прикрепленные к днищам плотов, – и флотилия медленно, с неторопливым величием выплыла из бухты.

Позавтракав сладкими мучнистыми клубнями и беловатым соком харири, Дарт поднялся на смотровую площадку. Роль ее выполняла кровля третьего этажа, обнесенная столбиками с перилами; здесь стоял большой барабан с деревянными колотушками и находились два барабанщика и три сигнальщика с горнами-раковинами. У барабана маячила плотная фигура Кордоо. Он грыз продолговатый оранжевый плод, сплевывая за перила мелкие семечки.

Приблизившись к адмиралу, Дарт досадливо сморщился, крякнул и с натугой присел.

– Милость Элейхо к тебе, почтенный Кордоо! Пусть не опускается твой хвост!

Адмирал вытер сок с заросшего рыжей шерстью подбородка и повернулся к нему.

– Дважды Рожденный? Хрр… Слышал я, что ты перепил Рууна? Шира очень гневалась… Кричала так, будто ее терзают водяные черви.

– Я ее успокоил. Синий период – лучшее время для того, чтобы успокаивать женщин.

– Верно, – согласился адмирал, швыряя за борт шкурку от плода. – Но все-таки жаль мне вас, самцов рами! У каждого – по самке, а то и по две-три… и каждую надо успокоить и наделить дитем… Великий труд! От того и живете вы меньше циклов, чем ваши женщины.

– Лучше жить недолго, но весело, – возразил Дарт, поворачиваясь к корме. – Но я хотел бы поговорить об иных вещах, сын двадцати отцов. Взгляни на реку – здесь она петляет, мы видим ее до поворота, а что за мысом… во-он за тем… – он показал рукой, – мы разглядеть не в силах. А значит, не заметим, как подкрадывается враг.

Река в этих краях была другой, чем около острова Вау – не то чтобы петляла, но плавно изгибалась, поворачивая то к землям рами, то к зеленым джунглям, обители волосатых дикарей. Кроме мысов и отмелей, заросших высоченным тростником, тут попадались островки и даже целые архипелаги, иногда песчаные и низкие, но временами покрытые лесом или нагромождениями скал. По этой причине река просматривалась лишь на два-три лье, и флот тиан мог незаметно приблизиться к даннитам.

Кордоо, однако, молчал и лишь подергивал хвостом. Видимо, тактический гений не относился к числу его достоинств.

– Нужно разведать, где находятся вражеские корабли, – пояснил Дарт. – Отправь людей на маленьких плотах под парусами. Они быстроходные; спустятся вниз по течению, увидят тьяни, повернут и догонят нас. Или разложат костер на берегу и подадут сигнал дымами. Мы будем знать, что враг вблизи, и успеем подготовиться.

– Нас много, мы сильны и всегда готовы, – важно произнес адмирал и, махнув хвостом барабанщику, велел притащить еще плодов.

Но Дарт не отступал. Он не хотел, чтоб этих сборщиков фруктов и плетельщиков корзин передавили, как беспомощных цыплят.

– Тьяни бьются топорами, их нельзя подпускать близко, а копья у наших воинов слишком короткие. На прошлом привале я видел тростник – синий тростник, высокий, прямой и прочный. Подходит для копий… Надо сделать их подлиннее и вырезать щиты из таато. Тьяни мечут дротики…

– Откуда ты знаешь? – Кордоо взял оранжевый плод с подноса, принесенного барабанщиком.

– Знаю. Я сражался с тьяни.

– Где? – Сок брызнул на рыжую шерсть адмирала. – Просветленная сказала мне, что ты пришел из далеких краев… кажется, с изнанки нашего мира… Там тоже есть бесхвостые жабы? Удивительно!

Дарт пропустил эту реплику мимо ушей.

– Тьяни – воинственное племя, почтенный, воинственное и жестокое… Числом их не испугаешь, только силой! А силу нужно показать… Покажешь – они, возможно, отступятся, и все обойдется без крови. Длинные острые копья и щиты – это сила… Готовность – тоже сила.

– А что еще? – спросил адмирал без особенного интереса.