Дом, который стоял напротив нашего, через дорогу, пустовал уже три недели. Живший в нем старик Пападос скончался ночью от сердечного приступа, и на его похоронах говорил речь сам мистер Линдквист, потому что старик проработал на заводе почти сорок лет. Миссис Пападос уехала на запад к родственникам. Когда она уезжала, я хотел попрощаться с ней, но мать задернула занавески, а отец включил телевизор погромче.

Но в то утро, о котором я говорю, мы все сидели на крыльце дома в надежде поймать дуновение ветерка. Мы изнемогали от жары и обливались потом. Отец рассказывал, как играют «Янкиз» в чемпионате по бейсболу. И тут появились эти маляры. Они расставили свои лестницы, собираясь приняться за работу.

– Похоже, у нас новые соседи, – сказала мать, обмахиваясь носовым платком. Она повернула стул, якобы лицом к ветру, но на самом деле, конечно, чтобы лучше видеть происходящее через улицу.

– Надеюсь, это американцы, – с нажимом произнес отец, откладывая газету. – Видит Бог, инородцев вокруг у нас уже достаточно.

– Интересно, какую работу предложил мистер Линдквист нашему новому соседу, – продолжила мать, поворачиваясь к отцу, но отвела взгляд с проворностью мухи, уворачивающейся от мухобойки.

– Конвейер. Мистер Линдквист всегда поначалу ставит новичков на конвейер. Одна у меня надежда – кем бы они ни был, главное, чтобы разбирался в бейсболе. Потому что твой сын – ни бум-бум.

– Ладно тебе, пап, – протянул я. Почему-то в его присутствии голос мой всегда становился слабым и неуверенным. Я в мае закончил школу, работал на полную ставку на заводе, но отец все равно считал меня двенадцатилетним мальчишкой и тупым как пробка.

– Скажешь, не так? – рявкнул отец. – Считаешь, «Юнцы» могут потянуть на чемпионство? Чушь! «Юнцам» никогда в жизни не видать…

– Интересно, есть ли у них дочка, – сказала мать.

– Когда ты научишься молчать, когда я говорю? – взъелся отец. – Ты меня за радио считаешь, что ли?

Маляры тем временем распечатывали канистры с краской. Один из них сунул кисть в горловину, по болтал и вынул.

– О Боже, – прошептала мать с круглыми глазами. – Вы только взгляните!

Мы взглянули и потеряли дар речи.

Краска оказалась не той безлико-серой, как на всех остальных домах Аккардо-стрит. О нет, это был цвет алый, как грудь малиновки. Даже еще краснее: красный, как неоновые огни в баре на набережной, отчаянно красный, как ограничительные огни на волноломе в заливе и на бонах, огораживающих торчащие из воды скалы. Красный, как праздничное платье той девочки, которую я видел на танцах и с которой не набрался храбрости познакомиться.

Красный, как красная тряпка, которой машут перед глазами быка.

Когда маляры начали покрывать этой кричаще-красной краской дверь дома, отец мой вскочил с кресла с таким рычанием, словно ему дали ногой под зад. Если он и ненавидел что-нибудь на свете, так это красный цвет. Он всегда говорил – это коммунистический цвет. Красный Китай. Красные. Красная площадь. Красная армия. Он считал «Красных из Цинциннати» самой худшей бейсбольной командой, и даже от одного вида красной рубашки у него сжимались кулаки. Я не знаю, откуда это у него, может, что-то в мозгу или с обменом веществ. Не знаю. Но как только он видит красный цвет, впадает в ярость и начинает орать как бешеный.

– Эй, вы! – заорал он через улицу. Маляры с любопытством уставились на него и даже прекратили работу, потому что этим криком можно было, наверное, вышибить стекла. – Что это вы тут делаете, черт побери?!

– На лыжах катаемся, – последовал ответ. – На что еще похоже то, что мы делаем?

– Ну-ка прекратите! – Глаза отца, казалось, сейчас вылезут из орбит. – Прекратите, к чертовой матери, сию секунду!

Он ринулся вниз по ступенькам, мать завизжала ему вслед, чтобы не сходил с ума, и я понял, что, если он не остановится и поднимет руку на этих маляров, дело может кончиться плохо. Но отец остановился у тротуара. К этому моменту из нескольких домов по соседству уже высунулись любопытные узнать, что за шум, а драки нет. Вообще говоря, в этом не было ничего особенного; вопли и скандалы – дело обычное для Аккардо-стрит, тем более когда наступает летняя жара и наши щитовые домишки превращаются в раскаленные клетки.

– Идиоты! – продолжал рычать отец. – Эти дома принадлежат мистеру Линдквисту! Обернитесь вокруг! Вы видите среди них хоть один коммунячьего цвета?!

– Нет, – ответил один. Остальные молчали.

– Так какого черта вы этим занимаетесь?

– Следуем непосредственному указанию мистера Линдквиста, – ответил тот же маляр. – Он сказал, чтобы мы отправлялись к дому 311 по Аккардо-стрит и выкрасили его сплошь в пожарно-красный цвет. Это – пожарно-красный цвет, – пнул он ногой одну из канистр, – а это – 311-й дом по Аккардо-стрит, верно? – Парень показал на небольшую металлическую табличку, укрепленную над парадной дверью. – Еще есть вопросы, Эйнштейн?

– Все эти дома – серые! – заорал отец. Лицо его пошло пятнами. – Они стоят серыми уже сотню лет!

Вы что, собрались все дома на этой улице перекрасить в коммунячий красный?

– Нет, в пожарно-красный. И только этот дом. Внутри и снаружи.

– Но он точно напротив моего дома! И я должен на это смотреть?! Боже, да такой цвет просто орет и требует, чтобы на него смотрели! Я терпеть не могу этот цвет!

– Серьезное дело. Но разбирайтесь с мистером Линдквистом. – С этими словами маляр присоединился к, своей команде, а отец вернулся обратно, ушел в дом и начал метаться по комнатам, круша мебель и чертыхаясь на чем свет стоит. Мать заперлась в ванной с журналом, а я пошел к церкви смотреть на корабли.