Маленькая Анна с важностью поддерживала лестницу, чтобы она не упала, но, заметив Фелиситу, забыла о своем серьезном деле и нежно обняла ручонками ее колени. Молодая девушка взяла ребенка на руки.

— Так готовятся, точно в доме завтра свадьба, — сердито вполголоса сказал Генрих, — а приедет человек, который не смотрит по сторонам и делает такое лицо, точно выпил уксуса. — Он поднял конец гирлянды. — Посмотри-ка, тут и незабудки есть. Ну, тот, кто плел эту гирлянду, наверное, знает, зачем они здесь. Феечка, — сердито прервался он, видя, что ребенок прижался щечкой к лицу Фелиситы, — сделай одолжение, не бери постоянно на руки это маленькое чудовище... Может быть, это заразно...

Фелисита быстро обняла левой рукой маленькую девочку и прижала ее к себе с глубоким состраданием. Ребенок испугался враждебных взглядов Генриха и спрятал свое некрасивое личико, так что была видна только кудрявая головка.

В это время дверь отворилась. Казалось, что комнату действительно приготовили для приема молодой невесты: на подоконнике стояли вазы с цветами, а советница только что повесила длинную гирлянду над письменным столом. Она отступила назад, чтобы посмотреть на дело рук своих, и увидела стоявшую в коридоре Фелиситу. Советница недовольно нахмурила тонкие брови, позвала прислугу, вытиравшую мебель, и указала ей на дверь.

— Слезай сейчас же, Анхен, — заворчала Роза, выходя из комнаты, — мама ведь сказала тебе, чтобы ты никому не позволяла брать себя на руки...

Она увела плачущего ребенка в комнату и заперла дверь.

Генрих пошипел, спускаясь с лестницы:

— Вот видишь, Феечка, что вышло из твоего доброго намерения?

Фелисита молча пошла рядом с ним. Когда они уже спустились вниз, перед домом остановился экипаж. Раньше чем Генрих успел дойти до двери, ее кто-то отворил сильным движением. Несколько быстрых шагов — и вошедший уже стоял перед дверью в жилые комнаты. Затем послышался удивленный возглас госпожи Гельвиг: «Ты стал неаккуратен, Иоганн. Мы ждали тебя только завтра».

— Это он! — прошептала Фелисита, испуганно прижимая руку к сердцу.

— Ну, теперь начнется! — проворчал Генрих, но тотчас же замолк, прислушиваясь к тому, что творилось на лестнице.

Советница буквально летела вниз по ступенькам, ее белокурые локоны развевались, а белое платье клубилось, как облако.

— Ну, Феечка, теперь мы знаем, почему в гирлянде оказались незабудки! — засмеялся Генрих и вышел, чтобы внести вещи.

На следующее утро Фелисита воспользовалась свободной минуткой, чтобы проскользнуть к тете Кордуле и сообщить ей, что визит Генриха к бедному столяру окончился благополучно. В коридоре второго этажа она встретила Генриха, с усмешкой показавшего ей на дверь, которую он вчера украшал. На полу в беспорядке лежала целая куча гирлянд, а у стены выстроились вазы с цветами.

— Как все это выбрасывалось! — прошептал Генрих. — Я пришел, когда он стоял на лестнице.

— Кто?

— Да профессор. У него было ужасное лицо. И подумай, Феечка, он даже протянул мне руку, когда я пожелал ему доброго утра, — это меня удивило.

Фелисита хотела ответить, но в это время у дверей комнаты послышались чьи-то быстрые шаги, и девушка скрылась за угол.

Когда она возвращалась из мансарды, внизу послышался голос советницы:

— Бедные цветы! — сказала она жалобно.

— Ты поставила меня в неловкое положение, Адель, — ответил мужской голос, — ты ведь знаешь, что я терпеть не могу подобных встреч!

Это был тот же холодный голос, который произвел когда-то такое неизгладимое впечатление на маленькую Фею. Фелисита перегнулась через перила и посмотрела вниз. Иоганн медленно спускался с лестницы, ведя за руку маленькую Анну. Представители науки всегда казались молодой девушке окруженными ореолом величия и благородства, но профессор Гельвиг был не таков. В его плотной и крепкой фигуре, в его угловатых движениях было что-то упрямое и суровое. Можно было подумать, что эта шея никогда не сгибалась для поклона. Выражение некрасивого лица не стало доброжелательнее. Но в его непривлекательной наружности все же заключалось что-то значительное.

Он наклонился к девочке, которая с трудом спускалась с лестницы, и взял ее на руки.

— Поди сюда, дитя, твои бедные ножки еще не могут ходить, — сказал он удивительно кротко.

«Он ведь говорит не с ребенком комедианта», — подумала Фелисита, и ее сердце наполнилось горечью.

Утро оказалось шумным в тихом доме Гельвигов. Звонок у дверей звенел не переставая. И в этом маленьком городке, как и везде, находилось много людей, стремившихся к тому, чтобы и их будничные лица озарило сияние славы, не думая о том, что это сияние неумолимо озарило бы и их жалкое «я». Фелисита очень обрадовалась этим визитам. Хотя она страстно ждала решения Иоганна, но боялась первого столкновения и чувствовала, что она еще недостаточно приготовилась к борьбе. После обеда Генрих пришел на кухню, внимательно посмотрел на платье Фелиситы и неуверенно сказал:

— У тебя коса немного распустилась, Феечка, заколи ее хорошенько и иди в комнату покойного господина — они там... Ну, зачем так пугаться? Ты так побледнела... Смелее, Феечка...

Фелисита отворила дверь и тихо вошла в комнату. Точь-в-точь как девять лет тому назад, госпожа Гельвиг по-прежнему сидела в кресле у окна. Рядом с ней, спиной к дверям, заложив руки за спину, стоял Иоганн.

Фелисита не без основания опасалась этой первой встречи. Взглянув на Иоганна, она почувствовала, что ею овладевают ненависть и злоба, а между тем самообладание было ей необходимо в этот решающий момент.