«Это следующий день после того, как мы отправились, — объявил Рут. И добавил с законной гордостью: — Я всегда знаю, в каком времени нахожусь. — Потом пожаловался: — Спина левее гребня ужасно чешется. Там осталась грязь».

Джексом принялся драить Рута песком, щадя только больную лапу и стараясь не обращать внимания на собственные раны. К тому времени, когда более-менее чистый Рут отправился полоскаться на глубине, юноша едва не падал с ног от усталости. Он стоял по щиколотку в воде; маленькие озерные волны вдруг живо напомнили ему не столь уж далекий день его бунта.

— Что ж, — вслух попробовал он уговорить себя самого, — так или иначе, мы все-таки сражались с Нитями..

Успех этого сражения был пожизненно запечатлен и на его коже, и на шкуре дракона.

«Ты только забываешь, что нам было почти не до Нитей, — напомнил ему Рут. — Зато теперь я точно знаю, как это делается. В следующий раз у меня выйдет гораздо, гораздо лучше. Я ведь быстрее любого из больших драконов. Я могу развернуться вокруг кончика хвоста и уйти в Промежуток, поднявшись всего на одну длину от земли».

Джексом с жаром и благодарностью сообщил Руту, что тот, без сомнения, был самым лучшим, самым быстрым и самым умным драконом на всем Перне — Южном и Северном. Рут поплыл к берегу, отряхивая крылья; глаза мерцали зеленым — похвала обрадовала его.

«Ты замерз и проголодался, — сказал он Джексому. — Тебе больно, У меня тоже болит нога. Полетели домой!»

Джексом знал, что так им и следовало поступить. Надо было помазать бальзамом ногу Рута, да и свои раны тоже. Дело за малым: кто угодно с первого взгляда опознает ожоги. Следы Нити. И как, во имя Первого Яйца, он станет объяснять это Лайтолу?..

«А зачем вообще объяснять? — спросил Рут. — Мы сделали то, что должны были сделать. Разве не так?»

— Логично, — невесело засмеялся Джексом. Похлопал Рута по шее. Устало забрался на него и, не ожидая для себя ничего хорошего, послал друга домой.

Сторожевой дракон басовито приветствовал их со скал. С полдюжины файров — все меченные цветами Руата — взвилось навстречу и сопроводило их во двор перед вейром.

Из кухни навстречу Джексому выбежала взволнованная служанка:

— Владетель Джексом, случилось Рождение! Королева вылупилась! За тобой посылали, но не смогли отыскать…

— У меня были другие дела, — ответил он. — Слушай, раздобудь мне горшочек бальзама.

— Бальзама? — У служанки округлились глаза.

— Да, бальзама. Я немного обгорел на солнце. Очень довольный собственной изобретательностью — несмотря на то, что его трясло от холода в мокрой одежде, — Джексом поудобнее устроил Рута в вейре и заставил положить больную ногу на скамеечку. Потом, скрипя зубами, принялся раздеваться: кроме щеки, Нить обожгла ему мышцы плеча, полоснула запястье и оставила длинную борозду на бедре.

В дверь робко заскреблись — служанка вернулась на удивление быстро. Джексом проковылял к двери, что вела внутрь холда, и приоткрыл ее ровно настолько, чтобы можно было просунуть горшочек. Вовсе незачем кому-то видеть его ожоги.

— Спасибо, — поблагодарил он служанку. — А еще принеси мне поесть чего-нибудь горячего. Суп, кла, все равно — что там у вас на огне… Закрыв дверь, Джексом скинул штаны, обернул бедра полотенцем и пошел к Руту. Он размазал горсть бальзама по обожженной лапе любимца и невольно улыбнулся, услышав, как у того вырвался глубокий вздох облегчения: лекарство подействовало мгновенно.

Только тогда Джексом занялся своими болячками. Благословенный, благословенный бальзам!.. Никогда больше он не станет ворчать, когда его пошлют собирать колючую зеленую мерзость, из которой варили мазь… Обработав рану на лице, Джексом заглянул в зеркальце. Будет шрам в палец длиной, и никуда тут не денешься. Вот если бы ему еще удалось благополучно избежать справедливого гнева Лайтола.

— Джексом! — И Лайтол шагнул в комнату, едва задержавшись в дверях, чтобы постучать. — Ты пропустил Рождение в Вейре Бенден и… — Тут Лайтол увидел Джексома и остановился как вкопанный. Джексом стоял перед ним в одном полотенце: багровые полосы на лице и плече скрыть было невозможно.

— Значит, королева вылупилась? Отлично… — ответил Джексом и подобрал рубашку. Он готовился с обычной прямотой поведать Лайтолу о своих похождениях, но в последний миг передумал. Рут, похоже, был прав — они всего лишь сделали то, что должны были сделать. В некотором смысле это вообще было их с Рутом личное дело. Можно даже сказать, его действия отражали подспудное, неосознанное желание искупить свою давнюю вину, когда он мальчишкой залез на площадку рождений к яйцам Рамоты. Он просунул голову в ворот и вздрогнул, задев полосу на щеке. Он сказал: — Я слышал, в Бендене очень беспокоились, благополучно ли дозреет яйцо, побывавшее в Промежутке.