— Злосчастная случайность, немыслимая при всех мыслимых стечениях обстоятельств, — согласился Стрезер. — Да, поразительно. И все же, все же…

— И все же она не придала этому значения.

— Она ничему не придает значения.

— Ну, поскольку вы тоже, мы можем наконец перевести дух.

Он, кажется, был готов согласиться с ней, но не безоговорочно:

— Я придаю значение тому, что Чэд исчез.

— Пустое, — обронила она, — вы его вернете. Теперь вы, по крайней мере, знаете, почему я тогда уехала в Ментон.

Он дал ей весьма убедительно понять, что сделал выводы из имеющихся в его распоряжении фактов, тем не менее у нее было вполне оправданное желание внести полную ясность:

— Я не хотела, чтобы вы задали мне этот вопрос.

— Задал его вам?

— Задали вопрос о том, в чем вам пришлось… на прошлой неделе… убедиться наконец воочию. Мне не хотелось быть поставленной перед необходимостью лгать ради нее. Это уже было бы слишком! От мужчины, разумеется, такое можно требовать. Я имею в виду — солгать ради женщины. Но нельзя же требовать, чтобы это сделала женщина ради другой женщины; если только речь не идет об услуге за услугу, когда это делается как бы в целях самозащиты. Но я не нуждаюсь в защите, поэтому ничто не мешало мне «улепетнуть» — просто чтобы дать вам возможность самому увертываться от испытания. Я не хотела брать на себя ответственность. Мне удалось выиграть время: когда я возвратилась, надобность в испытании отпала.

Стрезер с невозмутимым видом принял брошенный ему вызов.

— Да, когда вы возвратились, Крошка Билхем успел уже продемонстрировать все, что требуется от джентльмена. Крошка Билхем лгал как джентльмен.

— А как кто вы ему отвечали?

— Ну, — сказал Стрезер, — это часто была номинальная ложь: он назвал их отношения добродетельными. Многое говорило в пользу такого мнения; добродетель обнаруживалась буквально на каждом шагу. Самым баснословным образом. Наконец я получил все сполна — прямо в лицо. Как видите, я до сих пор не могу опомниться.

— Вижу, вернее, видела, как вы пытались принарядить даже самое добродетель. Вы были удивительны — неподражаемы. Хотя я уже не раз имела удовольствие говорить это вам. Но если хотите знать правду, — с грустью призналась она, — я никогда не могла за вас поручиться, сказать, что у вас на уме. Порой вы казались мне крайне скептичным, порой крайне неуверенным.

— У меня были разные фазисы, — признался он. — Были и взлеты.

— Да, но для всего нужны основания.

— Основанием для меня служило то, что она прекрасна.

— Вы имеете в виду прекрасна внешне?

— Прекрасна во всем. Впечатление, которое она производит. Она так многогранна и при этом так гармонична.

Мария выслушала его с выражением дружеской терпимости, во много раз превосходившей то болезненное раздражение, которое приходилось подавлять.

— Вы, как всегда, исчерпывающе точны.

— А вы, как всегда, переводите на личности, — ответил он добродушно, — но все обстояло именно так. Я заблуждался.

— Если вы хотите сказать, — продолжала она, — что с первой минуты она была для вас самой пленительной женщиной на свете, что может быть проще. Только это странное основание.

— Для того, что я возвел на нем?

— Для того, что вы не возвели.

— Ну, для меня все это не было постоянной величиной. Содержало в себе — до сих пор содержит — столько необычного. Разница в их возрасте, ее принадлежность к другому обществу, другие традиции, связи, другие возможности, обязанности, критерии.

Его приятельница почтительно выслушала перечень всех этих несоответствий. Затем единым духом все перечеркнула:

— Все это равно нулю, когда женщина теряет голову. Это очень страшно. А она потеряла голову.

Стрезер счел справедливым приведенный довод.

— Разумеется, я видел, что она потеряла голову. То, что она потеряла голову, не давало нам покоя. Было главной нашей заботой. Я как-то не мог представить себе ее поверженной во прах. Да еще по милости нашего голубчика Чэда.

— Не явил ли ваш голубчик Чэд подлинное чудо?

Стрезер не стал этого отрицать.

— Разумеется, я обретался в мире чудес, это была фантасмагория. Но суть в том, что по большей части это было не мое дело. А я не привык вмешиваться в чужие дела. Мне и сейчас это так видится.

При этих словах его собеседница отошла от него, возможно, вновь со всей остротой ощутив, как мало обнадеживающего для нее самой содержится в его философском отношении к жизни.

— Хорошо, если бы она могла вас слышать.