— Ого, как вы научились видеть! — поджала губы мисс Гостри.

— Ну, до вас мне далеко. Или вам угодно делать вид, — продолжал он, — что вы не видите?..

— Не вижу? Чего? — требовательно спросила она, пока он переводил дыхание.

— Да того, что между ними много чего происходит — и завязалось это задолго до моего приезда.

Прошла минута, прежде чем она сказала:

— Кто же они… раз все это так серьезно?

— Может быть, серьезно, а может быть, курьезно. Но вот что очевидно — так это без сомнения. Только я о них ничего не знаю, — признался Стрезер. — Например, даже как их зовут, и, выслушав Крошку Билхема, к величайшему моему облегчению, не счел себя обязанным спросить.

— Ну, — рассмеялась она, — если вы думаете, что уже отделались!..

Ее смех мгновенно вверг его в мрачное расположение духа.

— Я вовсе так не думаю. Думаю лишь, что получил на пять минут передышку. Мне, хочешь не хочешь, придется в лучшем случае продолжать. — Они обменялись понимающими взглядами, и минуту спустя к нему вернулось добродушное настроение. — При всем том меня не интересует, как их зовут.

— Ни какой они национальности? Американки? Француженки? Англичанки? Польки?

— Вот уж что мне решительно все равно. Меня ни в малейшей мере не заботит, какой они национальности. — И тотчас добавил: — Дай Бог, польки. Вот было бы славно!

— Куда как славно! — Этот переход ее очень развеселил. — Как видите, вас это все же заботит!

Он отдал должное ее умению подловить противника.

— Да, пожалуй. Я был бы рад полькам. «Да, — подумал он про себя. — Этомуможно было бы порадоваться».

— Будем надеяться, что они польки. — И она поспешила вернуться к основному вопросу. — Если дочь уже вошла в возраст, мать, естественно, из него вышла. Я имею в виду возраст любви и чистых привязанностей. Скажем, девице лет двадцать — вряд ли меньше, — стало быть, матери сорок. Следственно, мать можно скинуть со счетов. Она для него слишком стара.

— Вы так полагаете? — заинтересовался Стрезер, но, подумав, стал возражать: — Вы полагаете, кто-то может быть для него слишком стар? Иной и в восемьдесят все еще молод. Хотя, — продолжал он, — кто сказал, что девице двадцать? А если ей всего десять, но она так прелестна, что составляет для Чэда львиную долю притягательности этого знакомства. Или ей только пять, а матери не больше двадцати пяти — очаровательная молодая вдова.

Мисс Гостри отдала дань этой гипотезе:

— Так она вдова?

— Яничего не знаю. — И они снова, невзирая на полную неясность, обменялись взглядами — взглядами, пожалуй, самыми длительными на протяжении всего разговора. Им, по-видимому, необходимо было объясниться. Впрочем, нечто похожее между ними и происходило. — Я лишь чувствую, как уже докладывал вам, — чувствую, что у него есть основания.

Воображение мисс Гостри мгновенно воспарило:

— Может быть, она вовсе и не вдова?

Стрезер, по всей очевидности, отнесся к такой возможности сдержанно. Тем не менее ее не отверг:

— Да, это объясняет, почему его привязанность к ней — коль скоро она существует — остается чистой.

— Но почему все-таки? — Мисс Гостри смотрела на него таким взглядом, словно не слышала его. — Да эта женщина свободна, и никто не ставит им никаких условий?

«Наивный вопрос», — подумал Стрезер.

— О, я, пожалуй, не совсем в том смысле употребил слово «чистая», — пояснил он. — Вы хотите сказать, что такая привязанность бывает чистой — во всех смыслах, достойных этого слова, — только если женщина не свободна. Ну а для нее какой она будет? — спросил он.

— Это уже другой вопрос. — И, не услышав ничего в ответ, продолжала: — Пожалуй, вы правы. Во всяком случае, в том, что касается замысла мистера Ньюсема. Он, не сомневаюсь, все это время испытывал вас и держал в курсе своих приятельниц.

Стрезера, однако, вела уже другая мысль:

— Куда же подевалась его прямота?

— Ну, она, как говорится, борется, напрягается, утверждает себя как может. В наших силах поддержать ее в нем. Помочь ему. Только он уже и так пришел к выводу, — сказала мисс Гостри, — что вы годитесь.

— Гожусь? Для чего?

— Не для чего, а для кого. Для ces dames. [39] Он присмотрелся к вам, изучил вас, полюбил и решил, что онинепременно полюбят вас тоже. Этим, дорогой мой, он делает вам большой комплимент: они, я уверена, очень разборчивы. Вы добьетесь успеха. Да-да, — заявила она весело. — Вы уже пожинаете успех!

Он заставил себя кротко выслушать ее любезности, а затем, повернувшись, отошел. В ее комнате глаз привлекало обилие прелестных вещиц, и это всегда его выручало. Но, полюбовавшись двумя-тремя безделушками, он почему-то заговорил о том, что вряд ли имело к ним отношение: