Шрифт:
Бородулин махнул рукой и поплелся к себе на камбуз печь пирожки с брусникой.
— Постой, кок, — остановил его боцман, — забирай подарок. Это водолаз для тебя с грунта бачок добыл. Медный, а почистишь, золотой будет!
Бородулин хмуро посмотрел на боцмана.
— Ты бы уж лучше молчал, Михаил Терентьевич, — огрызнулся он, — сам-то, небось, тоже нынче подарка ждал — сундучка с музыкой. А не дождался ничего. Музыку твою крабы слушают.
— Эх, Бородулин, — сказал боцман, уминая в трубке табак, — на «Орле» ведь не только мой сундучок остался, много там всякого добра пропадает. Пожалуй, и для тебя нашлось бы кое-что подходящее по специальности.
— А что мне надо? Чумичек и кастрюль у меня полой камбуз!
— Да нет, какие чумички! Знаешь ты, кто у нас на «Орле» коком был? Сам Жан-Анри Блок. Слыхал про такого?
Бородулин вскинул голову.
— Как же, слыхал. Даже соус его один знаю.
— Ну, так вот. У этого самого Жана Блока такой был камбуз, что все корабли завидовали. А главное — была у него поваренная книга. Не напечатанная книга, а написанная от руки. Сам он говорил, что и за десять тысяч не продал бы ее, потому что в ней записаны кушанья со всего света — от русских рубленых щей до торта миндального с черными раками. А еще был у нашего кока флакончик с какой-то египетской жидкостью для цвета и для вкуса. Ежели капнуть ее хоть одну каплю в лагун борща с солониной, — так вкус получается вроде как от индейки. Десять лет этому флакончику было, а израсходовал из него наш старик разве только одну треть.
Бородулин слушал боцмана, то поднимая, то опуская брови, — видно, не знал, верить или нет.
А когда боцман умолк, он только сказал, махнув рукой:
— Так ведь это всё, пожалуй, миной разнесло. Где уж там на дне этакую бутылочку искать или книгу рукописную. Раскисла, верно, давно, и все чернила с нее смылись.
Бородулин подобрал с пола позеленевший бачок и ушел к себе на камбуз.
Но с тех пор стал он еще чаще высовываться из дверей на палубу и спрашивать у водолазов: «Что, не звонит? А мне что-то послышалось».
В свободные от работы часы водолазы ходили к Бородулину на камбуз, как в театр.
Кажется, ничего особенного он не делает, только капусту сечет. А всякому интересно посмотреть и послушать.
Берет он тугой капустный кочан и начинает выбивать ножами чечетку на капусте или песню о Садко. Нож так и летает по капусте. А если крошит он крупный репчатый лук, то высвистывает морскую песню: «Слезы горькие на холодный гранит проливала». Свистит и дует на лук, сдувает едкий запах на слушателей, те плачут, а глазам Бородулина ничего не делается.
Веселый характер у кока, — он даже кухонные вещи заставляет играть. Моет ложки, а ложки отбрякивают марш. Точит ножи — ножи, как соловьи, свистят, и вылетают из-под их широких лезвий не искры, а прямо — молнии.
И чем веселее Бородулин барабанит, поет и свистит, тем скорее и вкусней у него получается обед. Каждый день он новое блюдо готовит. Но не любит кок заранее об этом блюде говорить. «Скажешь раньше времени — испортишь».
Иной раз пристанет команда к Бородулину, — скажи да скажи, — а он отделывается скороговоркой:
— На первое
щи пустые, щи густые, щи с ромом, щи с громом щи так!На второе
гуляш по коридору и битки врастяжку.На третье
водолаз в воде и чай с сахаром.Ничего нельзя узнать от Бородулина, пока обед на стол не подаст. Разве что по запаху угадаешь. Вот и вертится каждый раз команда у камбуза — слушает и нюхает.
Но в последнее время притих кок. Не отбивает чечетку и песен не поет. Даже тарелкой брякнуть боится, чтобы не пропустить звонок металлоискателя.
«Камбала» шла всё дальше и дальше в море, резала острым форштевнем волны, а длинный медный хвост тянулся за ней и обшаривал морское дно. Но звонок металлоискателя давно молчал.
За морем потухла последняя алая полоска Как оторвавшийся лоскут, понеслась куда-то чайка с жалобно-тонким писком. Над морем всплыла луна, облила молочно-сиреневым светом медную рынду под полубаком и неподвижную фигуру дежурного водолаза Пыльнова на корме.
Вахтенный дал дудку: «Команде спать».
Все спустились в кубрик. Тихо стало на палубе. Только дежурный Пыльнов сидит у рыжего ящичка.
Вдруг звонок: дзинь!
Пыльнов вздрогнул и вскочил на ноги. А из камбуза сейчас же высунулся Бородулин и озабоченно сказал:
— Смотри, звонит.
Оба прислушались. Но звонок только коротенько брякнул и опять молчит.
— Наверно, задел на дне за какую-нибудь железку или старую мину, — сказал Пыльнов и снова сел на бухту каната. Бородулин постоял минуту на пороге и пропал с полумраке камбуза.