Подожди, Джинни, не надо, не искушай меня. Сейчас не время для поцелуев. Я должен…

Но, Марки, — перебила Вирджиния, — именно сейчас и время. Потом его не будет.

Нет, Джинни, я обязан сделать так, чтобы мы могли любить друг друга всю жизнь. По крайней мере ближайшие лет пятьдесят. А для этого необходимо продолжать работу.

О, Марки, ну пожалуйста, не будь таким суровым! — взмолилась Вирджиния. — Я и так столько лет потратила впустую, дай же мне хоть пять минут насладиться счастьем!

Какой бы мужчина смог устоять перед таким призывом? Стоик? Святой? Марк Стэтсон не был ни тем, ни другим, а потому, не тратя времени на дальнейшие разговоры, заключил тонкое, хрупкое тело своей возлюбленной в объятия, в которых она тут же с наслаждением растворилась. Губы их слились в упоительном, восхитительном, сладостно-трепетном поцелуе, который длился, и длился, и длился…

Марк заставил себя оторваться от ее рта лишь тогда, когда ощутил, как тонкие пальцы Вирджинии заскользили по его груди вниз, еще ниже и еще…

Усилие воли, приложенное им к тому, чтобы схватить ее руку и остановить такое мучительно-желанное движение, нельзя было сравнить ни с чем, пережитым им прежде. Он выпустил ее из объятий, вернулся к столу и сел, но не на прежнее место, а напротив.

Джинни, ты не должна так делать. Я не железный. Я не могу ручаться за себя, если ты будешь так коварно соблазнять меня.

Вирджиния засмеялась в ответ — чудесный, ласкающий ухо звук. Если простой смех так возбуждает, то что было бы, если бы она могла говорить, если бы он услышал слова любви, желания и страсти, слетающие с ее губ?

Марку оставалось лишь признать, что Господь отнял у нее голос, чтобы дать ему возможность выполнить возложенную на него миссию. Он настолько потерял голову, что не придумал ничего лучшего, как сказать ей об этом. Она снова рассмеялась, откинув голову, а потом дразняще, маняще, томительно-медленно облизнула губы.

Ты чудо, восхитительное чудо. Но тебе все равно не удастся совратить меня, — написал Марк, увидел, как вытянулось от огорчения ее лицо, и уточнил: — Я имею в виду сейчас. Садись, любовь моя. Давай начнем. Вчера ты закончила на том, что…

Я помню. Судьба пришла в возмущение от моей неблагодарности и решила наказать меня. Жестоко.

Это было 15 апреля 85 года, — начала тягостное повествование Вирджиния. — Удивительно, прошло столько лет, чего только ни случилось за это время, но тот день я помню до мельчайших подробностей, словно он был только вчера. Так вот, накануне шеф задержал меня допоздна. Он заполнял налоговые декларации, а я ему помогала, выполняла в основном техническую работу: копировала, подавала на подпись, укладывала в конверты. Мне оставалось только сходить на почту и все их отослать до полудня, а потом я могла делать все, что душе моей угодно. Утро было ярким, солнечным — первым таким в том году. Я надела новый плащ, который купила еще в феврале, но раньше никак погоды не было подходящей. В почтовом отделении я проторчала почти три часа — сам знаешь, какие бывают очереди 15 апреля, — но даже это не раздражало. Мне хотелось петь от радости. Странно, как человек не чувствует приближения беды… А ведь тогда уже все случилось. Закончив с делами, я зашла в кафе и долго сидела, наслаждаясь бездельем. Оно, знаешь ли, приятнее всего, когда другие страшно заняты. Почти все остальные посетители торопливо вбегали, заказывали, проглатывали и выбегали, спеша вернуться на рабочие места. А у меня весь остаток дня был свободным! Я съела две порции мороженого и даже выпила бокал вина, чтобы в полной мере вкусить прелести праздного образа жизни. После отправилась в зоопарк и пробыла там до самого закрытия. И даже домой поехала на такси… — Вирджиния тяжело вздохнула, заново переживая события рокового в ее жизни дня. — Короче говоря, когда я вернулась, меня ждало сообщение о том, что моя семья этим утром попала в автокатастрофу. В половине двенадцатого, если быть точной. Когда я так беззаботно радовалась. Я тут же выехала в Гринбо-роу — это мой родной город. До него всего около ста двадцати миль, так что к ночи я сидела рядом с отцом. Лесли погибла сразу, а он прожил еще около суток, но в сознание пришел только раз, незадолго до смерти.

А что с ребенком? — спросил Марк. — Он был с ними или…

Да, с ними. По иронии судьбы на Джерри не было ни царапины. Его выкинуло из машины. Он только страшно перепугался, пока пытался разбудить мать, да еще он всегда боялся чужих, а кругом было полно посторонних. Ему тогда уже исполнилось семь, но умственное развитие соответствовало уровню двухлетнего ребенка. Малыш Джерри не понимал, что такое смерть.

Вирджиния опустила руки, посидела молча, потом нажала на звонок. Взглянула на Марка и написала:

Извини, но мне сейчас необходимо выпить. А ты хочешь чего-нибудь? Скажи Габриэлле, пусть принесет мне джина и тоника и что тебе нравится.

Он не стал возражать, тем более напоминать о необходимости сохранять трезвую голову. Едва ли глоток спиртного повредит ей больше, чем необходимость заново переживать подробности печальных событий.

Они подождали, пока Габриэлла вернется с подносом с напитками, выпили и еще немного посидели рядом, соприкасаясь головами. Только тогда Вирджиния смогла продолжать.

Когда папа пришел в себя, он первым делом пожелал узнать, что с его женой и ребенком. Он считал Джерри своим, даже официально усыновил его. Мне пришлось сказать ему правду. И тогда он попросил меня наклониться к нему и из последних сил прошептал: «Джинни, родная моя, не бросай Джерри. Он ни в чем не виноват. Малыш и до этого был в жизни обделен всем, а теперь у него осталась только ты. Это единственное, о чем я прошу тебя, Джинни. Дай мне слово, тогда я смогу умереть спокойно».