— Какой ужас, Марки, какой кошмар…

Она начала задыхаться. Еще минута — и у нее началась бы настоящая истерика. Но Марк был начеку. Он вскочил, подхватил ее на руки и начал покрывать быстрыми поцелуями лицо, шею, грудь, руки…

И еда, и подробности ужасного рассказа были вскоре забыты. А еще через полчаса Вирджиния призналась:

— Знаешься никогда не занималась любовью в кухне на полу.

Марк самодовольно ухмыльнулся и поинтересовался:

— А как насчет ванной? Может, переберемся туда?

Она в ответ радостно рассмеялась.

— Куда прикажешь, о мой воинственный повелитель [2] !

Следующим утром в машину садилось лишь жалкое подобие, бледная тень обычно румяного здоровяка детектива Марка Стэтсона.

Прошло две недели.

— Мистер Бернштейн, здравствуйте, это Вирджиния Десмонд… Нет, я не по поводу бумаг… Что? Нет-нет, у меня вопрос… хм… сугубо личного плана… Я хотела спросить, не знаете ли вы, где я могу найти мистера Стэтсона? Я не видела его с того дня, как арестовали Эдвину и Кристин. Нет, он не отвечает на мои звонки. Конечно, я посылала почту. Но… — Она не выдержала, опустилась на пол рядом с аппаратом и беззвучно заплакала.

— Где вы, миссис Десмонд? — спросил Эд.

— Дома… — с трудом выдавила она, подавляя слезы.

— Я подъеду к вам через полчаса, если не возражаете.

— Нет-нет, конечно, не возражаю. Но, мистер Бернштейн, вы что-нибудь знаете о Марке? Я хотела сказать…

— Не волнуйтесь, миссис Десмонд, с ним все в порядке.

В трубке раздались короткие гудки, но она не выпускала ее из рук, пытаясь осмыслить последние слова адвоката. С Марком все в порядке? Значит… значит, он не занят на работе, не болен, не попал под машину. Ничего страшного с ним не приключилось. Все, что представлялось ее встревоженному воображению, было лишь химерой, выдумкой, мыльным пузырем…

Бернштейн не сдержал своего слова — он примчался через двадцать три минуты.

— Я очень рад, что вы мне позвонили, миссис Десмонд, — начал он, сев в предложенное ему кресло.

— Вирджиния… зовите меня, пожалуйста, Вирджиния, — негромко сказала она.

— Хорошо. В таком случае я Эд. Итак, Вирджиния, скажу вам сразу: мне известно о том, как Марк относится к вам.

— Вот как? Что ж, приятно слышать, — с еле заметной ироничной ноткой ответила Вирджиния. — Потому что мне это-то как раз и неизвестно.

— Неужели? — немедленно ощетинился Эд, оскорбившись за друга. — Так вы не знаете, что он и только он вытянул вас из этой передряги? И не знаете, что если бы ему все же не удалось прижать настоящих убийц, то у него уже были готовы паспорта и билеты на самолет в Рио? И что он собирался продать свою квартиру, чтобы обеспечить ваше существование там?

Вирджиния задохнулась.

— Эд, Эд, успокойтесь! Я конечно же знала и знаю, что только ему обязана своей свободой. Скажу больше, только ему я обязана тем, что ко мне вернулись слух и голос. А вот про квартиру… нет, про это я не знала. Но, пожалуйста, не поймите меня неправильно… Я… я… Э, да что там ходить вокруг да около! — Она отчаянно махнула рукой и решилась. — Я люблю его, Эд, люблю больше всего на свете, а он… — Из широко открытых глаз Вирджинии, устремленных на адвоката, потекли слезы.

— А что он? Разве он вас не любит?

— Но он ни разу не заехал ко мне, не позвонил! Ни разу за целых две недели! — с болью и горечью выкрикнула она. — Разве это любовь? Как он мог так поступить? Он ведь говорил мне… говорил… — Голос ее сошел на нет, зато слезы лишь усилились.

— Вирджиния, Вирджиния, перестаньте плакать и выслушайте меня, — насколько мог твердо сказал Бернштейн, хотя никакой твердости не испытывал и в помине. Женские слезы всегда пугали его больше чумы, больше атомной войны. — У Марка трудное положение. Очень трудное. Когда он полюбил вас — да-да, полюбил, он сам мне об этом сказал, — вы были кем? Несчастной, несправедливо обвиненной в тяжком преступлении, которого вы не совершали. И вас, с учетом сложившихся обстоятельств, ждал смертный приговор. Верно? — Вирджиния молча кивнула и начала вытирать глаза платком. — А теперь… теперь вы кто? Свободная, молодая и очень, подчеркиваю, очень богатая женщина. Ваше состояние… впрочем, вы и сами это знаете. А кто он? Обычный полицейский с мизерным жалованьем, неважно одетый и вечно с утра до глубокой ночи занятой. Что он может дать вам, женщине обеспеченной и привыкшей к праздной и веселой жизни? У него уже был такой эксперимент, и он плохо закончился. Марк очень долго переживал свой развод. Неудивительно, что теперь он дует на воду…

— Господи, неужели Марк на самом деле так думает обо мне? — в ужасе спросила Вирджиния. — Да кем бы и где бы я сейчас была, если бы не он? Гнила бы в тюрьме.

— Совершенно с вами согласен. Признаюсь честно, шансов на успех у меня не было. Ни единого, — откровенно признал адвокат. — Мне даже неловко счет вам было посылать. Но дело не только в этом. А еще и в том, что активное участие в вашем деле дурно для него обернулось. Брэндон разузнал, кто отнял у него столь необходимый, с его точки зрения, процесс, и надавил на все рычаги. Ему это нетрудно, учитывая его пост. Они как раз в его руках. Марка разжаловали. Перевели в дорожный патруль. Так что теперь гроза убийц собирает дорожные штрафы. Вот так-то, Вирджиния. Ну и, конечно, пьет. Плохо ему. Очень плохо. Так что я даже не знаю, как ему помочь…

Глаза Вирджинии вспыхнули жарким огнем ярости.

— Спасибо, Эд, что рассказали мне. Какой же он, однако, подонок, этот ваш генеральный прокурор. Нет, система, которая породила такое вонючее дерьмо, не заслуживает Марка Стэтсона. Еще раз спасибо, что поговорили со мной откровенно, Эд. Думаю, я знаю, как помочь Марку. Скажите только, где я могу его увидеть?

Марк выписывал очередной, сорок восьмой за этот день штраф за превышение скорости, когда около него, взвизгнув тормозами, остановился серебристый «крайслер». Он зло усмехнулся — еще одна легкая жертва — и двинулся к окну водителя, но остановился. Дверца распахнулась, показалась длинная стройная нога, обутая в изящную туфельку на высоком каблуке, а за ней…