К перрону городского вокзала в Орле поезд подошел утром. Миша заранее дал телеграмму и предполагал, что отец встретит их. Вглядываясь из окна в толпу, Евгений пытался представить себе, как выглядит его будущий хозяин. Никогда раньше ему не приходилось знакомиться близко с фабрикантами, с «акулами капитализма».

Поезд остановился, под окнами замелькали шляпки и пенсне, котелки и канотье, картузы и платки, но знакомых лиц Миша не обнаружил. Молодые люди вышли на перрон, постояли несколько минут и, не дождавшись встречающих, решили добираться самостоятельно.

На вокзальной площади сгрудились телеги с мешками, извозчики на разномастных экипажах. Зазывно голосили торговцы пирожками и квасом. Словом, царила веселая российская суета и неразбериха. Миша отправился договариваться с извозчиками, а Евгений остался у вокзала с вещами. Картина, развернувшаяся перед ним, была хорошо знакома по Богородицку и Туле. Вдруг в дальнем конце площади произошло некоторое волнение — непривычный предмет, показавшийся в той стороне, нарушил вековую обыденность происходящего.

Словно английский крейсер, распугивающий сампаны и джонки в какой-нибудь малайзийской гавани, на площадь, раздвигая телеги, въехал огромный открытый синий и блестящий автомобиль марки «берлиэ». Он медленно и бесшумно двигался к главному входу вокзала. Много потом будут показывать в кино и описывать в книгах «трескучих самодвижущихся экипажей» начала двадцатого века, но такие описания не всегда правдивы. Потому что дымными и трескучими были лишь дешевые самоделки, к тому же обычно неисправные. Классные машины 1902–1903 годов шумели и дымили поменьше, чем нынешние «Запорожцы». Привыкшие к тишине и свежему воздуху люди ценили эти блага природы больше, чем выросшие в трамвайном грохоте и фабричном дыму.

За рулем автомобиля восседал человек, одетый во все кожаное, в больших очках-консервах. Он старался держаться торжественно, но видно было, что удается это ему не совсем. То и дело кожаный человек вертел головой, чтобы обругать мальчишек, старавшихся уцепиться за авто, и кур, метивших прямо под колеса. Рассматривая приближающийся экипаж, Евгений потерял из виду Мишу, но, услышав громкий крик «Папа!» с ударением, на французский манер — на последнем слоге, увидел своего товарища, пробирающегося сквозь вокзальную толпу к автомобилю.

— Позвольте вам представить, папа, Евгения Чудакова, моего друга и самого талантливого студента нашего курса, — сказал Миша, когда вдвоем с Евгением они оказались у автомобиля.

— Весьма рад знакомству, — ответил кожаный папа с легким поклоном и тоже представился: — Михаил Михайлович.

Евгений слегка улыбнулся.

— Не удивляйтесь, — пояснил ММ-старший. — Такая традиция в нашем роду — всех мужчин называть Михаилами. Вполне значительное имя, я полагаю.

Автомобиль выплыл с площади и помчался по узким улочкам, совершая весьма рискованные маневры. При этом Евгению вспомнилось его театральное прошлое, театр одного актера, в котором исполнитель перевоплощается в единое мгновение из императора в кучера, из капитана в кочегара. Позже, когда Женя получше познакомился с ММ-старшим, он узнал, что таков стиль не только его езды, но и всей его жизни.

Завод, куда Евгений был принят слесарем, более походил на кружок «умелые руки» на нынешней станции юных техников, чем на промышленное предприятие. ММ-старший был одновременно владельцем, директором, главным бухгалтером и главным конструктором. На заводе своем он проводил целые дни, а часто и вечера до глубокой ночи, занимаясь, однако, не столько вопросами основного производства, сколько техническими исследованиями и изобретательством, для которых заводская база была явно недостаточна.

Штат предприятия составляли три десятка работников, в основном таких же чудаков, как сам директор. Выпускал заводик несколько видов простейших сельскохозяйственных механизмов, маломощные двухтактные двигатели внутреннего сгорания по французской лицензии и каждые месяц-полтора — по какой-нибудь чудо-машине, которая обычно через два-три месяца выходила из строя и отвозилась в ангар, а проще — большой сарай на заводской территории, где долго и безнадежно ожидала «конструктивной доработки». Болезнью директора были автомобили.

ММ-старший, по собственному признанию, «ненавидел коммерцию». Вместо разворачивания производства сенокосилок и сноповязалок, что в сельскохозяйственной Орловской губернии могло бы превратить его в миллионера, он тратил все силы и средства на бесконечные эксперименты. Рабочих нанимал только «с искрой божией» и широким жестом «клал жалованье» в полтора раза больше, чем окрестные заводчики. Однако деньги платил нерегулярно по причине неровного финансового состояния хозяйства.

Знакомым ММ-старший сообщал доверительно о своей «слабости по машинно-конструкторской части». Соседи над ним посмеивались, а супруга сердилась и подвергала бесконечным упрекам. Мол, замуж выходила за помещика, человека обстоятельного, интеллигентного, а он оказался прожектером, алхимиком, вогнал состояние в авантюрное предприятие, да и им распорядиться как следует не может, домой приходит весь в керосине, с грязными ногтями. Обстановка в доме ММ сложилась весьма щекотливая, и посторонние замечали это довольно быстро.