— А–а–а…Простите… То есть здравствуйте, конечно…

— Здравствуйте. Вам кого? – холодно и отрывисто спросила женщина, равнодушно глядя на Асю со своей надменной высоты.

— А мне, знаете ли, мой Павлик нужен, Татьяна. Вас ведь Татьяной зовут, правильно? Он у вас ночевал, да?

— Так вы мать Ритиного Павла, значит? Ну–ну. То–то я смотрю, лицо мне ваше знакомо.

В школе еще видела, наверное. Ну что ж, проходите. А только здесь ни Риты, ни Павла нет, — проговорила женщина, отступая вглубь прихожей.

— Как это – нет? А где они? – осторожно переступила порог вслед за ней Ася.

— Так я думала, она к вам жить ушла… Сказала – к Павлику… — развела руками женщина.

— Что значит – к Павлику? И вы ее что, так вот запросто отпустили жить к Павлику?

— Да нет, конечно. Никуда я ее не отпускала. Да она особо и не спрашивала. Перед фактом поставила, и все. И ушла. Мы с ней поссорились перед этим…

— И мы, знаете, с Павликом тоже поссорились… И он, знаете, тоже вот так – перед фактом… И что же нам теперь делать, Татьяна? Где их искать?

— Не знаю…

— И я — не знаю… 

 ***

8.

 - Фу, какое убожество… — сморщила свой маленький носик Маргошка, войдя вслед за Пашкой в комнату, похожую на школьный пенал – длинную, темную и неуютную. Даже обои в ней были какого–то серого мышиного цвета с несуразным блескучим орнаментом, всполохи которого от включенной под потолком голой лампочки еще больше подчеркивали ее убогость и неприютность.

— Ничего. Перебьемся первое время. Не на веки же мы сюда поселяемся, — ободряюще потряс ее за плечи Пашка, бросил в угол свой рюкзак и тут же торопливо взглянул на часы. – Маргош, ты давай устраивайся тут, сумки разбирай да уют наводи, а я побежал, ладно? Времени в обрез, сама понимаешь…

— Да иди, иди. Понимаю, конечно. И пообедай где–нибудь в городе! Не ходи голодным. А я тут приберусь и в магазин схожу, прикуплю чего–нибудь на ужин. Ага?

— Ага…Ну все, я побежал…

 Он улыбнулся ей как обычно, широко и белозубо, еще раз слегка тряхнул за плечи и исчез за дверью. Маргоша вздохнула вслед ему, грустно опустила плечи, но в следующую секунду уже и подобралась вся, и выпрямилась во весь свой высокий рост, и, уперев в красивые танцевально–тренированные бедра кулачки, огляделась кругом по–хозяйски.

— Ну что ж, будем встречать трудности весело, — пробормотала она себе под нос, медленно обходя комнату по периметру. – Будем уют наводить в этом шалаше… А что? И совсем тут неплохо даже… Хоть раем и не пахнет, зато с милым рядом…

 Где–то надо было раздобыть ведро с тряпкой. Вышла в длинный обшарпанный коридор и побрела на запах жареной картошки, доносящийся из самого его конца. Там, стало быть, должна быть коммунальная кухня, а значит, есть и живая душа, которая эту картошку жарит… В конце коридора и впрямь оказалась большая кухня, и у допотопной плиты и впрямь толклась та самая живая душа в образе маленькой неказистой толстушки во фланелевом старом халате, который был к тому же ей явно маловат. Толстушка обернулась к ней от плиты быстро, смерила настороженным неприветливым взглядом и спросила:

— Вы новые жильцы из пятой комнаты, что ли? Сколько вас? Двое? Детей у вас нет?

— Нет, детей нет… — растерянно развела руками Маргоша. — А что?

— Да ничего, — равнодушно пожала плечами толстушка. — Просто недавно Лизавета комнату жильцам с детьми сдала, так тут шуму–гаму было…А вы надолго? Тут вообще–то больше двух месяцев никто и не задерживается. Боятся все. Дом–то аварийный…

— Нет, и мы ненадолго. А вы давно здесь живете? Тоже снимаете, да?

— Я? – почему–то страшно удивилась ее вопросу толстушка. — Я – нет. Я не снимаю. Я здесь живу. Как из детдома вышла, так и живу. Я меня и ордер, и прописка…

— А как вас зовут?

— Меня? – опять удивилась ее собеседница, будто Маргоша задавала ей невесть какие вопросы. – Меня Соней зовут…

— А меня – Маргаритой. Можно Ритой. А вообще, все меня Маргошкой называют, я уж привыкла…

— Маргошка… Красиво как…

 Соня вдруг улыбнулась и повернулась к ней от плиты лицом, и Маргоша разглядела ее, наконец, полностью. Она оказалась совсем молоденькой девчонкой, и улыбка очень ей шла, делала лицо довольно милым и симпатичным. И вообще, подумалось Маргоше, если хорошо подстричь эти отросшие некрасивыми рваными прядями волосы, да снять дурацкий, детский и совсем ветхий халатик, да одеть во что–нибудь более приличное, то весьма интересная получится девчонка, приятная такая сексапильная пыша…

— Соня, а ведро с тряпкой в твоем хозяйстве имеется? Там в комнате такая пылюка стоит, что заходить противно! Хочу вот прибрать. Поможешь?

— Ага. Сейчас все дам. Погоди, только картошку дожарю. Хм… Надо же, какое имя интересное — Маргошка…

 Она снова обернулась к ней от плиты и улыбнулась уже более дружелюбно, и подмигнула хитренько, и махнула рукой, быстро пробормотав:

— Ты иди пока к себе, я принесу…

 Вскоре Соня притащила ей и ведро, и тряпку, и старый вытертый веник, и даже помощь свою хозяйскую предложила - начала весело намывать пыльные оконные стекла, до скрипа протирая их скомканными газетными листами, треща при этом без умолку: